Два человека ведут между собой принципиальный поединок. И дело уже не в том, кто кого одолеет по результатам одной конкретной ревизии. С самого начала нам ясно, что Морьяк не поддастся ни на какие посулы, что он сумеет устоять и перед «силовым» давлением со стороны многочисленных покровителей Арендарчика. Гораздо важнее другое, над чем и призывает подумать писатель. Почему арендарчиков расплодилось так много? Как общество могло допустить, чтобы они настолько вошли в силу, что даже навязывают ему свои правила игры?
Именно над этими «проклятыми» вопросами мучительно размышляет симпатичный, скромный, слегка чудаковатый — не от мира сего — главный герой «Кегельбана». Составляя свой отчет в номере захолустной гостиницы, он мается прежде всего чувством одиночества, не физического — нравственного одиночества. «Я верю в справедливость, — говорит он Арендарчику. — Мы на каждом шагу кричим, что строим новый мир, а тут, понимаешь, ради каких-то твоих приятелей взять и отступиться от правды. Я против этого». А в ушах стоит надменный ответ бывшего однокашника: «Значит, ты против всех». Этой сентенцией Арендарчик задел Морьяка больше всего. И не столько простуда, сколько душевное потрясение уложило нашего героя в больницу.
Ян Морьяк сумел в конце концов найти моральную опору — в непосредственном начальнике, старом коммунисте Кагане, в свое время рекомендовавшем его в партию, в товарищах из партийного комитета. Он не впал в пессимизм даже тогда, когда по выходе из больницы носом к носу столкнулся в стенах родного учреждения с непотопляемым Арендарчиком. Того хотя и освободили от директорства, но тут же перевели с повышением в Братиславу. Пережив свой нравственный катарсис, Морьяк знает теперь, как бороться с порочной практикой кегельбана. Круговой поруке зла необходимо противопоставить объединенную силу добра, которому надо отказаться от «банального принципа: молчание — золото», ибо «нет страшнее вины, чем молча проходить мимо зла, молчать даже тогда, когда высокими словами прикрываются самые низменные цели».
Эту книгу, изданную в Словакии, мы с особым интересом воспринимаем сегодня в общем контексте глубокой перестройки, происходящей в нашем обществе. Время твердо назвало свои приоритеты: гласность, которая вытесняет келейность, реальные результаты вместо бахвальства и показухи, личная ответственность за порученное дело, не подменяемая ссылками на обстоятельства… «Все хотят жить лучше, — размышляет Ян Морьяк в конце книги, — но всем нам, нам самим надо стать лучше». Решительное, революционное обновление общества немыслимо без участия подавляющего его большинства. Человек является важнейшим фактором, именно он определяет успех начатой перестройки, будь то в братской Чехословакии или в Советском Союзе.
«Литература всегда искала пути к достижению человеческого совершенства, — писал Кот в прямом публицистическом обращении к читателям своей повести „День рождения“. — И хотя человек не может не ошибаться, хотя жизнь не прожить без виражей и зигзагов, наша борьба за новое общество не сводится лишь к подведению сухого баланса успехов и неудач одиночек. Гораздо важнее осознание каждым своего места в этой борьбе, осознание необходимости действия — позитивного действия… И, в конце концов, что такое литература, как не всечасный призыв к людям: „Не стойте на тротуарах. Не оставайтесь зрителями. Не будьте безучастными. Сойдите на мостовую. Примкните к колонне. Это ваша колонна!“»
Свой призыв в развернутой художественной форме Йозеф Кот претворил в новой книге, теперь обращенной и к советскому читателю.
Теперь оставалось взять ручку и считать бесконечные столбики цифр, перебирая стопки бумаг, складывать свои заметки в определенном порядке, добираясь до истины, поначалу такой невероятной, но сейчас — совершенно определенной и, увы, неотвратимой.
В гостиничном номере стояла страшная духота, нечем было дышать. «К ночи наверняка разразится гроза», — подумал Ян, глянув на серо-стальную тучу за грязным оконным стеклом. Третью неделю жил он в этом номере, но, как и в день приезда, комната казалась ему все такой же нежилой и неуютной со своей безликой стандартной мебелью. Как будто он только что вошел сюда, хотя именно первый вечер отчетливо помнился ему, и то и дело в памяти всплывало жизнерадостно осклабленное лицо Михала Арендарчика, решительный стук в дверь и его шумное появление. За этой бодростью проглядывала небрежная снисходительность, свойственная людям, привыкшим распоряжаться и как должное принимать проявления беспрекословного послушания, но светилась в глазах Арендарчика и искренняя радость человека, встретившего друга, который давно уже принадлежал лишь воспоминаниям юности.
Они не виделись целых пятнадцать лет. Ян Морьяк был робкий, стеснительный ревизор, которому судьба определила оценивать работу других, причем видеть ее не с лучшей стороны и нередко чувствовать за спиной неприязненные, враждебные взгляды. «Бросил бы ты эти дела, — говаривали ему знакомые. — Не можешь, что ли, найти себе нормальное занятие?»
