Но хотел бы обратить внимание Собрания, что петроградские рабочие получают вдвое меньшую зарплату, чем в провинции, и это катастрофа. Либо министр промышленности добьётся повышения их зарплат ровно в два раза, либо моим ведомством будут приняты все меры против заводчиков, вплоть до штрафов и арестов. И я не шучу, господа, — посмотрел на всех угрожающим взглядом Алекс, а затем продолжил:
— Или все здесь присутствующие снова хотят увидеть гнев народа? Если это так, то я больше не смогу спасти каждого из вас от незаслуженной кары. Прошу передать мои слова непосредственно всем заинтересованным адресатам.
— Что ж, — выдержав небольшую паузу, произнёс князь Львов, — Александр Фёдорович по-прежнему в своей манере, но жесток, как никогда раньше. Однако, я считаю, что он прав. А потому, прошу передать фабрикантам и владельцам всех заводов требования правительства о повышении зарплат рабочим и последующих за этим мерах, в случае их игнорирования. Александр Фёдорович, я вас ловлю на слове о проведении митинга, и прошу вас через Петросовет организовать их и в других городах.
— Нет ничего проще, я сегодня же посещу Таврический дворец и переговорю об этом с членами Совета. Думаю, они примут данную инициативу исключительно на «ура» — отозвался Алекс.
Коновалов с некоторым облегчением уселся обратно на своё место. За него все решили другие, а он, вроде как, и ни при чем. Следом за ним взял слово обер-прокурор Святейшего Синода.
Говоря простым языком, он был министром духовных дел, что-то вроде посредника межу Синодом и правительством. Согласовывал и доводил до Синода правительственные распоряжения. А также руководил чиновниками и учреждениями, относящимися непосредственно к церкви. Речь его была сумбурной и бессодержательной, весь смысл которой сводился к тому, что церкви нужно обновление и дорогу надо давать молодым священникам с прогрессивными взглядами.
Алекс промолчал. Он считал, что прогрессивные взгляды в церкви — это моветон. И весь прогресс сведётся к банальному атеизму и полному отсутствию веры и уважения. Как к церкви, так и к её священнослужителям. Но с этим можно было разобраться и значительно позже.
Вслед за обер-прокурором взял слово Милюков. Он долго и упорно рассказывал всем присутствующим, что Россия должна вести более настойчивую политику по отстаиванию своих интересов, а также продолжать дальше вести войну, без сомнения, победоносную. А Англия и Франция, как союзники, будут поддерживать свободную русскую армию. Черноморские проливы и Дарданеллы будут русскими.
«Всё с тобой ясно, — подумал про себя Алекс, — Очевидный ура-патриот. Заграница нам поможет! Да, да, поможет! Да не нам, а себе, и за наш счёт. Боже! Откуда такая патологическая наивность в этих людях? Ведь взрослые уже, а англичанам верят. Англичанину может верить только другой англичанин, при условии, что они оба закончили один и тот же закрытый интернат и имеют общие интересы. Остальные должны понимать, что их обязательно надуют. В конце концов, фраза «за Ла-Маншем людей нет» была вполне мейнстримной и отражала взгляды большинства жителей Туманного Альбиона».
Как только Милюков закончил патриотические сентенции, слово взял Гучков. Как ни странно, ни у Милюкова, ни у Гучкова не оказалось проблемных вопросов. Но если у Милюкова это было более-менее обоснованно, то непонимание Гучковым того, что приказ № 1 подорвал устои армии, искренне удивляло. В общем-то, это было «заслугой» самого Керенского, ну того, прежнего.
Алекс не любил армию. Он относился к ней как к чему-то не очень нужному, но весьма необходимому государству в тяжёлые моменты. Её можно было ругать, можно было не уважать офицеров, не платить им деньги, пропагандировать призывников, чтобы они не хотели идти служить, но если армии не будет, то и государства, собственно, тоже.
Россия — это не Европа двадцать первого века, которая давно уже поделила все территории, и у которой нет критических противоречий друг с другом. Россия всегда была и остается в стороне от всех. Отсюда напрашивался простейший вывод о том, что армия становится критически необходимой в любой период истории государства. Всё это было видно сейчас, что называется, невооружённым взглядом.
Гучков же явно не понимал, что делает. Его отношение только усугубляло сложное положение шестимиллионной армии, и это несмотря на то, что он и сам воевал. Всё же есть разница между кадровым офицером и политическим авантюристом.
Заседание подходило к концу и из всех министров не выступил только министр земледелия Шингарёв. Получив слово, он, кряхтя и попеременно расчёсывая то короткие усы, то аккуратно подстриженную бородку, начал свою речь:
