– А почему слепое?
Мой голос прозвучал так слабо, что я испугался.
– Мы тебе глазки завяжем, – сказал Люсик нежно. – Чтобы ты не видел, кто тебя слушает. И готовился ты тоже зря. Про свои заготовки можешь забыть. Я дам тебе рандомную тему.
Случайная тема радикально усложняла задачу. Но я был готов сражаться за свое будущее и на таких условиях.
– Давайте, ребятки, – прошептал Люсефедор.
Эти слова были обращены уже не ко мне, а к ассистентам, слушавшим его через кукуху.
Открылась дверь, и в комнату внесли древний желтый пульт для вбойки с большими черными «L» по бокам.
Это была легендарная машина, известная мне по гламурным фотографиям и сплетням. Специальная модель для прослушивания, не транслирующая вбойку дальше комнаты кастинга, но имитирующая ауру большого концерта, где много умов светятся и содрогаются в унисон. Прослушка на этом аппарате была настолько судьбоносной процедурой, что вбойщики называли его гильотиной.
Это и к лучшему, подумал я, что меня не предупредили. Знай я, что впереди, наверняка не спал бы всю ночь. А если бы мне сказали про рандомную тему, не пришел бы вообще.
В комнате тем временем появилась Герда. На ней был черный комбинезон из симу-кожи, а в руках она держала навороченный крэпофон.
Она глянула на меня и улыбнулась – вежливо, но без интереса. Ну да, она же не помнила нашей встречи. Если считать это встречей.
– Герда тебе сыграет, – сказал Люсефедор. – Но прежде… Не оборачивайся.
Прошла минута, и кто-то еще вошел в комнату – как мне показалось, сразу несколько человек. Ко мне подошли сзади и завязали глаза мягкой шелковой лентой.
– Зачем это?
– Я же объяснил, – хохотнул Люсефедор, – прослушивание слепое. Тебе не все положено знать, солдат. Готов?
Я пожал плечами. Это движение, кажется, получилось у меня слишком нервным и резким – в комнате засмеялись. Люсефедор сказал:
– Герда, расслабь парня.
Герда включила свой крэпофон, и я услышал приятный недорогой бит из тех, что парковые мальчики продают друг другу по десять боливаров… Нет, пожалуй, по двадцать, подумал я через минуту. Или даже по тридцать – бит звучал чуть самопально, но нежно ласкал душу, и это было самое то. Вот именно под такой звучок и открывают молодые таланты.
Герда знала свое дело.
Я почувствовал, что на имплант пришел запрос на подключение. Это была преторианская частота, и я не сразу сообразил, что стучится Люсефедор. Оказывается, его желтая гильотина умела говорить и так.
– Разреши коммутацию, – сказал Люсефедор.
Я разрешил – и имплант мгновенно договорился с пультом.
Все вбойщики описывают секунду после своего первого подключения как нечто чудесное. Теперь я понял почему.
Это было как осознать себя во сне, когда темнота перед глазами становится прозрачной и превращается в бесконечное пространство.
Со всех сторон меня окружал огромный, невидимый, но ощутимый каким-то еще способом зал со свидетелями. Стадион размером с космос. И, хоть машина Люсефедора просто имитировала его, переживание и правда было поразительным. Сказать, что оно мне понравилось – ничего не сказать. Меня назначили центром Вселенной.
Видимо, я пошатнулся. В комнате опять засмеялись.
– Потанцуй минуту, – сказал Люсефедор, – а потом начинай. Твоя тема… э-э-э… Девственность.
Я начал танцевать на месте, вглядываясь в темноту. Танцевал я так себе, и мои невидимые зрители наградили меня новыми смешками. Но я уже зацепил обратную связь и сообразил, почему мне дали такую тему.
Моя неумелость казалась этим искушенным людям такой же трогательной и прелестной, как не до конца совершенный бит. Наверно, я действительно чем-то напоминал девственника.
Что неудивительно – я им и был. Во всех смыслах.
– Девственность, – прошептал я, раскачиваясь на месте. – Девственность… это действенность! Действенность! Действенность это девственность!
И тут случилась моя первая вбойка.
Я слетел с мысли, но чувствовал, что у нее есть хвост. Минуту или две я просто танцевал, вслушиваясь в воображаемый стадион, а потом меня вштырило опять. Я увидел продолжение и сразу вбил его:
