Дней через десять из Пицунды, в дикую жару, я позвонила в Москву из телефона-автомата Майе Туровской, близкой подруге, с которой и ныне перезваниваемся регулярно, хотя теперь она переехала в Мюнхен. Монета долго не проскакивала.
– Как ты? Какие новостишки в столице? – истошно закричала, не веря, что соединилось.
Она не сразу ответила:
– Я в порядке, скорей возвращайся. Ну а главную «новость» ты, конечно, знаешь… – запнулась она.
– Какую?!
– Ну, насчет Лили.
– Нет, нет, ничего не знаю!
– Ее… уже нет.
– О господи… – Я была в шоке. И, предчувствуя ответ: – Как это случилось?!
– Вернешься, сама узнаешь, – сказала Майя, не доверяя телефону. Я переспросила:
– Она сама это сделала?
– Да.
В первый же день нашего возвращения, когда позади уже останутся Лилины похороны, Василий Абгарович подробно рассказал, как произошла трагедия.
Она предусмотрела все. Она расчетливо спланировала свой уход на тот день недели, когда муж с домработницей Анной Лукьяновной, беспредельно преданной Лиле, поедет в город за продуктами, их не будет часа три-четыре. Часть еды покупалась в валютном магазине «Березка», где в советское время у Бриков был свой продуктовый лимит – благодаря особым валютным чекам от Эльзы и Арагона. За остальным ездили на рынок.
Перед дорогой, когда Аннушка укрывала Лилю в гостиной, где она полусидела-полулежала в кресле, она попросила подать ей сумочку с лекарствами и стакан воды: «Что-то голова побаливает».
Как только затих шум отъехавшей машины, она приняла большую дозу таблеток нембутала, сколько их было в пузырьке. Лекарство начало действовать немедленно. Записку она уже не дописала:
Рука свалилась, она уснула. Василий Абгарович, обезумев от горя, вызвал «скорую помощь», затем кто-то позвонил их семейному доктору. Но все усилия ни к чему не привели. Громадную дозу она тоже предусмотрела, чтоб не удалось спасти.
– Теперь предстоит выполнить ее волю, – проговорил, жалко улыбаясь, Катанян, – развеять прах, как она говорила, «чтоб, вспоминая обо мне, не должны были тащиться на кладбище».
Да, на протяжении всей своей жизни Лиля Брик делала все на редкость основательно.
Ее не стало 4 августа 1978 года. Она пережила младшую сестру на восемь лет.
Но почему? – не устают удивляться биографы. Сколько пишущих о ней, столько и версий. С точки зрения нормального человека, у нее не было для этого веских причин. А я-то думаю, что она не могла смириться с усеченной жизнью. Невыносимо было искажение ее привычного образа. Она много раз хлопотала за талантливых людей, несправедливо пострадавших, обиженных судьбой, за их право на непохожесть (непомерность) таланта. Никогда – за себя. Беспомощность – была не ее роль.
Не менее существенно и то, что оборвались какие-то внутренние, жизнеопределяющие связи, не стало многих из круга ее постоянного общения. Неизлечимо (как она уже знала) заболел Василий Абгарович. Но, быть может, самое решающее, что ставит последнюю точку в существовании – исчерпалась сама энергетика жизни. Когда иссякает интерес ко всему, что раньше волновало. Частью этого ушедшего мира, пусть не самой, но беспредельно значимой, были отношения с Щедриным и Плисецкой. И, наконец, бесспорно закодированным в сознании Лили Брик было самоубийство пятьдесят лет назад поэта, посвятившего ей все свое творчество, завершившего предсмертное завещание словами: «Люби меня, Лиля!»
Я вспоминаю, как часто в разговорах она возвращалась к теме самоубийства. Она не переставала рассказывать о многоразовом искушении Маяковского, когда, испытывая судьбу, поэт вкладывал в обойму всего один патрон. Но, видно, в те разы время еще не подоспело, однако мысли о возможности такого исхода у Л.Ю.Б. не исчезали.
В 1965 году, к примеру, она спешит сообщить Эльзе новость, потрясшую ее, – покончил с собой кинорежиссер Борис Барнет. «Барнет написал в предсмертной записке, – сообщает она сестре (21.01.65), – что устал бороться со смертью и болезнями. Я не перестаю думать о нем. Это неотвязно».
Она утверждается в мысли, что дальнейшая ее жизнь мучительна и бессмысленна.
