– Значит, теперь уже могут, – сказала Лиля веско, подняв на меня все еще огромные, но потерявшие блеск глаза, завораживавшие столь многих. – Значит, мы им теперь не нужны. Мы стали обузой.
«Что за бред, – думала я. – Ни для Щедрина, ни для Майи Лиля и Вася не могут быть обузой. Чушь! Они вообще не могут быть в тягость, ни в каком смысле. У них налаженный быт, поток известнейших людей, мечтающих попасть к ним в дом».
И только позднее, когда Лиля Брик скончалась, я поняла, что она имела в виду. Обузой они стали на новом витке жизни Родиона и Майи. Звездная чета, быть может бессознательно (мне хочется так думать), освободилась от необходимости соответствовать образу жизни Лили и Васи. Когда распорядок жизни диктует всемирная слава, для Майи и Родиона в новой перспективе, в способе нового существования Брики уже не подразумевались. Что-то более значимое заслонило и разрушило прежние отношения. Сломался механизм каждодневного общения, как феномен изношенности металла.
Брики молча переживали, никогда не обсуждая произошедшее с посторонними. В их жизни образовалась брешь, которую нечем было заполнить. Почти всегда, перед спектаклями Плисецкой или своими, Родион старался сам заехать за Лилей, чтобы привезти ее в театр. Чаще всего, когда Майя бывала на гастролях, Щедрин встречал праздники в доме у Бриков. Светским компаниям казалось странным, что Родион Щедрин, знаменитость, любимец московских дам, почти недоступный для общения, возится с очень пожилой женщиной, как будто у него нет более интересных вариантов времяпрепровождения.
Подчеркну, между двумя парами, невзирая на разницу в возрасте, связь была много глубже, чем могли себе представить непосвященные. Лиля Юрьевна олицетворяла для них, уже знаменитых в Европе, связи с художественной элитой Парижа, самыми талантливыми личностями эпохи, с крупнейшими учеными, литераторами, с Эльзой Триоле и Луи Арагоном, с идолами только восходящей моды, которой они поклонялись. К тому же за Бриками высвечивался Серебряный век, романтика революции, век свободы, вседозволенности. Она знала и понимала поэзию, литературу. Ее мнение было едва ли не абсолютным для поэтов-авангардистов, они – и русские, и французские – преклонялись перед ней, почитали ее. Борис Пастернак послал ей свой цикл «Сестра моя – жизнь» со словами: «В дар Лиле Юрьевне».
И поверх всего этого – имя и стихи Владимира Маяковского.
Тайна самоубийства поэта, до конца не раскрытая, будоражила общество, вызывая все новые волны интереса и к (ныне уже покойным) сестрам – Лиле и Эльзе. Одна из них стала пожизненной любовью Маяковского, сродни мании и безумству, а другая – не только известной французской писательницей, но женой и музой культового писателя-коммуниста и общественного деятеля Луи Арагона.
Но, пожалуй, более всего определило эту родственность отношений Майи и Родиона с Бриками то, что именно Лиля придумала их брак, как когда-то ее сестра Эльза стала посредницей знакомства Маяковского с Лилей, а впоследствии повлияла на роман поэта с Татьяной Яковлевой. Лиля свела Щедрина с Плисецкой в своем доме, интуитивно спрогнозировав удачу и судьбоносность такого союза, и, как во многом другом, оказалась провидицей.
Майя и Родион – пара необыкновенно яркая, редкий тандем семейный и художественный. По существу, на алтарь любви к Щедрину было брошено самое успешное для Майи как балерины десятилетие, и те же годы сформировали представление о нем как об одном из самых значительных композиторов конца XX века. Будучи виртуозным музыкантом и исполнителем собственных сочинений отчетливо современного направления, Щедрин в 70–80-е пишет балеты, специально ориентированные на исполнение Плисецкой.
Не будь рядом с ним блистательной танцовщицы, быть может, не были бы сочинены балетные спектакли «Анна Каренина», «Чайка», «Дама с собачкой» и, конечно же, «Кармен-сюита» (по мотивам Бизе), ставшая вершиной позднего периода творчества прославленной балерины. До сих пор партия Кармен в исполнении Майи не превзойдена ни одной танцовщицей мира. Лишь однажды, кажется, на 75-летии Майи в Большом театре, мы увидели замечательную молодую «Кармен», поставленную польской труппой. Но если Кармен у Майи – это выраженная в совершенной пластике, дикая, не поддающаяся контролю одержимость любовью, свободой, готовностью умереть за нее, то в польской исполнительнице воплотились лидер нового поколения, дитя улицы, фабричная оторва.
Лиле Юрьевне не доведется увидеть то время, быть может самое трагичное в карьере Плисецкой, когда ее вынудят уйти из Большого театра. Когда и Щедрин уже не сможет с прежним размахом осуществлять свои балетные замыслы на этой мировой сцене. Она не станет свидетелем их разрыва с Большим театром, невостребованности, которая повлечет скорый отъезд за рубеж.
