Смерть Л. Ю.Б. развязала языки, открыв путь домыслам, часто клевете. Сегодня, когда сплетни и вымыслы как жанр перевешивают факты истории, роль Бриков в поддержке всего нового, экспериментально-необычного в культуре 60–70-х игнорируется вовсе. Наконец, мало кто вспоминает, какие мучения она претерпела из-за Маяковского, как верна была его памяти, о ее письме Сталину. Она писала, что Маяковского, по сути, забыли, из школьных программ вычеркнули, музея его памяти нет. И Сталин тогда наложил знаменитую резолюцию: «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей Советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление». Об этом не вспоминают или уже не знают. Зато сколько сказано о ревности Лили, о разбитой вазе, когда она услышала, что Маяковский собирается жениться на Татьяне Яковлевой. Когда сегодняшние «блюстители морали» толкуют о ее неразборчивости в связях и сексе и, конечно же, о черных страницах тесного сотрудничества с органами, я могу лишь противопоставить собственные ощущения от долгого знакомства с нею.
Любви втроем, с Осипом Бриком, не было, это выдумки. Лиля мне говорила незадолго до самоубийства (зачем ей было врать?), что никогда, ни одной ночи с Осипом Бриком не было после того, как она сошлась с Маяковским.
И в то же время утверждала, что любила только одного человека – Осипа Брика. О Маяковском она говорила неохотно.
Повторю, она помогала десяткам отвергнутых талантов, ободряла всякого, кто хотел выслушать ее мнение о поэзии и театре. Она умела внушить уже отчаявшимся, что талант их дождется своего часа, что, несмотря на разнос официальной критики, признание придет.
Она испытывала отвращение к преследованиям и насилию, и никому не удалось найти доказательства сознательного оговора ею кого-либо или доносительства в органы. Зато нескончаемо упорны были ее попытки спасти многих художников, пострадавших от произвола. Подвергаясь многолетней травле, Лиля ни разу не унизилась до оправданий перед властью или просьб к сильным мира сего. Ее письмо Сталину, исполненное достоинства, звучит почти неправдоподобно на фоне пафосно-льстивых посланий вождю в годы, когда одно непочтительное упоминание его имени могло стоить жизни.
В истории с Татьяной Яковлевой, парижским увлечением Маяковского, тоже многое смутно. Как выяснилось впоследствии, никакого решения о браке Маяковского с Яковлевой вообще не было. Приехав в США, я познакомилась с Татьяной Алексеевной. И потом опубликовала одну из последних в ее жизни бесед. Когда я спросила, что помешало ее браку с Владимиром Маяковским, она с усмешкой не очень верной хранительницы тайн опровергла саму возможность соединить их судьбы. Она мне сказала: «Зоя, мое увлечение Маяковским было увлечение его поэзией, им как поэтом, а отнюдь не как мужчиной. Мне нравилось с ним встречаться, ходить на вечера. Но первая моя попытка ввести его в нашу семью кончилась провалом. Я рассказала бабушке, что я хожу на вечера с великим поэтом Маяковским и хочу пригласить его в гости. На что бабушка подняла брови и в гневе закричала: „Ты сошла с ума! Красного поэта к белым дамам!“»
Это был совершенно другой слой русской интеллигенции, он не имел ничего общего с бунтарями, которые славили русскую революцию. Никогда Маяковский не был у нее дома, и я подозреваю, что и близости никогда не было.
Когда слухи об увлечении Татьяны поползли по русской диаспоре, дядя и бабушка поспешили устроить давно задуманное бракосочетание Татьяны с французским бароном дю Плесси Греем.
Ни о каком браке с Маяковским и речи не могло быть, вся эта влюбленность, возможно, была лишь в голове, в ярком воображении Маяковского.
Вернувшись в Москву, он стал добиваться новой заграничной визы, чтобы поехать в Париж, но визу почему-то не давали. И в этот момент Лиле Брик позвонила из Парижа Эльза Триоле. Трубку поднял Маяковский. Эльза сказала, что Татьяна выходит замуж – за барона дю Плесси. Маяковский чуть не потерял сознание, настолько сильным был для него удар. Это было не только из-за любви, а, как у большинства людей, из-за предательства, из-за коварства. Ведь ему тогда ничего не сказали, ведь, как бы то ни было, его иллюзии были на чем-то основаны, они же не расставались несколько дней.
Хотя, разумеется, Лиля Брик была единственной женщиной его жизни. Все, что написано, он посвятил ей – не может такое быть случайностью. И в завещании умолял: «Люби меня, Лиля».
В завещании он просил правительство «устроить сносную жизнь» его семье: «Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры…» Это понятно. Но далее Маяковский добавляет: «…и Вероника Витольдовна Полонская». С актрисой Малого театра Вероникой Полонской у него был бурный роман накануне самоубийства.
Меня лично с Лилей Юрьевной связывало очень немногое. Наша жизнь с Андреем протекала вне ее круга, у нас были другие компании и друзья. Тем неожиданней, неправдоподобней был для меня этот последний разговор с нею, ее внезапная откровенность, которая так страшно подтвердилась.
