В какой-то момент, ближе к десерту, Майя, потягиваясь (то одну ногу поднимет, то вытянет руки вверх), вставала, шла на кухню – долго сидеть неподвижно она не могла. От того, как она шла, затем возвращалась с блюдом пирожков, как после ужина усаживалась на тахту смотреть телевизор, уперев локти в колени, стиснув голову ладонями, невозможно было оторвать глаз. Иногда в квартире хозяйничала Шурочка, шеф их фанатов, знаменитая среди поклонников звездной пары.
Наблюдая за Майей, я часто думала, как парадоксально устроено это гениально одаренное существо. Магический темперамент Майи на сцене, божественная гармония тела, этот небесный образ порой абсолютно не соответствовал ее поведению и реакциям в обыденной жизни. Правдивая до резкости, нетерпимая к пошлости, дилетантству, она, подобно разрушительному смерчу, могла уничтожить, унизить малознакомого человека одной фразой, сровняв его с землей, если видела в нем недоброжелателя или невежду. Впрочем, спустя месяцы, также внезапно, она могла пожалеть или забыть о сказанном и как ни в чем не бывало встречаться с обиженным. Но разрушенное часто уже не поддавалось восстановлению.
«В Москве мне все не понравилось, – в крайнем раздражении заявила она в каком-то интервью, приехав из-за границы. – Приличного куска сыра не достать».
В тот раз, конечно же, сыр был ни при чем, разнообразие его сортов, за время отсутствия Майи в Москве, многократно увеличилось, раздражение ее вызвало что-то другое. А спустя год ей уже все нравилось в Москве, она говорила корреспонденту, что всегда мечтает быть в Москве, больше всего любит Большой театр. После презентации ее фотоальбома и вечера в ее честь: «Я обожаю Москву, я скучаю по ней».
Резкость, бурная смена настроений Майи сочетались с удивительной приветливостью, редким чувством справедливости и умением слушать. Если Майя была в духе, она обладала неотразимым обаянием, ее рапирно меткие характеристики, хулигански сочные истории неповторимы. Особенно смешны были ее байки «про балетных», когда она пародировала интонации коллег, их поведение. «А лес такой загадочный, а слез такой задумчивый», – смеялась она, повторяя переиначенные песенки труппы Большого. Противоречиво скроенная из одного куска, она была безраздельно предана единственной пламенной страсти – танцу. Когда Майя хотя бы недолго простаивала, она скисала, вне сцены не находила себе места. Казалось, растает, как снежная королева. Ее характер, яркий, неукротимый во всем, конечно же, являлся важной составляющей ее таланта.
Недоброжелатели распускали сплетни, что книгу «Я – Майя» за нее написал какой-то литературный негр. Ерунда. В то время я видела ее довольно часто, и каждый раз она сетовала, как это сложно, сомневалась, получится – не получится, будет ли кому-то интересно? От нашей общей доброй приятельницы, Лили Дени, я знала, что Майя, читая ей главу за главой, спрашивала, не бросить ли начатое. И только авторитет мадам Дени, знатока русской литературы и языка, открывшей для французов плеяду российских сочинителей, убедил Майю довести дело до конца. Издательство «Галлимар» с нетерпением уже ждало ее рукопись. Получилась откровенная книга, где она мало за что поблагодарила близких (естественно, кроме Щедрина).
Родиону Щедрину, в жизни более нервному, уязвимому, быть может, суждено было бы исполнить в искусстве другую партию, не будь сорокалетнего брака с Майей. Она была его счастье, его судьба, его путеводная звезда и одновременно его основная творческая константа. Он был счастлив служить ей, безусловно, почитал это за великий дар небес и свой долг. Кому дано выяснить меру одного и другого? Многие годы, что она блистала на сцене, для нее одной он сочинял новую музыку, столь непривычную для традиционного балета. И вместе они всегда побеждали.
Мы отмечали новые спектакли в Большом театре, концерты в консерватории, поэтические вечера Андрея. Пришли они и на мою премьеру «Контакта» с артистами Вахтанговского театра, поставленную молодым режиссером Евгением Лисконогом под руководством художественного руководителя Евгения Симонова.
Отвлекусь и расскажу подробней об этом событии. «Контакт» как бы начал череду похорон моих драматических сочинений. Увы, после четырех представлений спектакль был запрещен Московским горкомом партии. Шумный успех пьесы об американцах, нью-йоркских волонтерах на «телефоне доверия» (Help line), вызвал резкое недовольство властей. Раздражало и то, какая публика пришла на премьеру: Плисецкая, Щедрин, Любимов, Целиковская, Ефремов, Рощин, Свободин, Смелянский, Кваша… Запрет спектакля в столице автоматически распространился на десятки постановок периферийных театров. Мотивировка: «Нам не нужна пропаганда американских ценностей». В момент, когда все это случилось, я сказала, что не буду больше связываться с драматургией. Но главный редактор журнала «Театр» драматург Афанасий Салынский опубликовал мои пьесы. Таким образом, моя драматургия стала драмой, то есть пьесами для чтения. Но я никогда больше пьесы не писала.
