Поскольку я очень любила Фоменко и театр, узнав, что у Людмилы Максаковой есть моноспектакль, который она целиком играет, я пошла на этот спектакль, как и на все другие в этом театре. Помню, как меня поразило, что она сказала кому-то – не Фоменко, а чуть ли не завлиту Егоровой Лиле, которую я очень люблю, в каком восторге была, что я пришла на спектакль, каким я обладаю мужеством, чтобы прийти на этот спектакль. Я сказала: «Да, спектакль мне очень понравился, я очень довольна», – я совершенно не придала значения ее словам. Наверное, есть какая-то другая сторона во всем этом, которую я не ощущаю.
Недавно было 100-летие Юрия Петровича Любимова в Доме актера. Всех, кто был причастным или мог сказать о Любимове, Люся Чернавская – душа Дома актера, которая ведает художественной частью, постаралась пригласить на этот вечер, который она же и устроила. Естественно, она очень поднажала на меня, чтобы я тоже пришла. У меня в тот вечер что-то было, но отказаться говорить о Юрии Петровиче, о котором у меня написано громадное эссе под названием «Время Любимова и Высоцкий», перепечатанное колоссальным количеством изданий за рубежом, в том числе и в Америке, я не могла. Естественно, я пришла. Когда я пришла, то поняла, что за неимением других персонажей, которые не пришли и коих оказалось много, Максакова ведет этот вечер, не помолодев, но по-прежнему сохранив былую красоту, энергетику и стать. И она объявляет меня – не в первых, не во вторых рядах, а, по-моему, по чьей-то подсказке я выскочила пятой или шестой после артистов, которые все очень восхищенно, пламенно говорили о Любимове. В разрезе моего эссе я рассказала и о том, как Юрия Петровича обзывали фашистом, о том, как убегавший из театра Высоцкий, несмотря на то что правда была на стороне Юрия Петровича, срывал ему спектакли, но Любимов не мог от него отказаться, поскольку они любили друг друга пламенно и не могли друг без друга. Это соревнование лидера труппы, и руководителя театра, гениального режиссера было, конечно, очень тяжелым – сколько разрывов было.
Я уехала раньше с этого длинного вечера, меня ждали какие-то пироги, угощения. А потом, буквально месяц спустя вдруг я вижу, мне звонила Максакова, и на телефоне оставлено сообщение, которое меня поразило своей забавностью. Я не смогу дословно воспроизвести текст, но как-то было так: «Дорогая Зоя, я была так рада, что ты выступила на вечере, и хочу повторить, что слава богу, что та идиотская история кончилась восхищением тобою» (или любовью к тебе). Разве можно было это представить?! Люди продолжают писать об увлеченности Вознесенского женщинами, а я имею вот такой итог. «Идиотской историей» она называет свое увлечение им или Андрея – ею, когда она была унижена именно его уходом. Она же – публичный человек, и было видно, что он не ходит на ее спектакли, исчез.
Главное, что я не вызывала ненависти у этих женщин. Повторю: обо всех его увлечениях я узнала только после его смерти. Из откровений тех женщин. Кроме одного-единственного…
Я на полтора месяца уехала в США – собирать материал для книги «Американки». Когда вернулась, мне подбросили письмо с рассказом о том, где был Андрей целую неделю и с кем.
Я тотчас съехала из дома.
На другой день Андрей меня разыскал, примчался, рыдал, говорил, что без меня не мыслит жизни, но я ему сказала: «Андрюша, не пытайся, я не вернусь, но я буду тебе всегда другом, я буду с тобой ходить в театры, но я не буду делать двух вещей: я не буду с тобой спать и не буду называться твоей женой, мы разведемся».
Он позвонил мне, чтобы я с ним пошла на спектакль «Высоцкий» к Любимову. Мы появились с Андреем в Театре на Таганке, в кабинете Юрия Петровича, к изумлению публики – все уже знали о нашем разрыве. Оля Окуджава отвела меня в другую комнату:
– Боже мой, ну как же ты можешь? Приходить с ним! Он тебе плюнул в физиономию, он тебя унизил!
А я сказала: «Что же я должна делать-то, господи боже мой? Он знает, что никогда не буду с ним спать, что я никогда не назову его мужем, но он остается для меня значимым человеком, которому очень плохо, и он очень страдает. Что же я должна сделать? Я должна выбросить в корзину столько лет нашей жизни и это наше пламенное прошлое, и эту цену, которую я заплатила, уйдя из семьи? Мы же любим друг друга, вместе или не вместе, мы любим, и с этим ничего нельзя сделать. Он любит меня, а я его. Разошлись – не разошлись, не играет роли!»
Андрей тогда снял комнату в Переделкине, у станции, кажется, служебную комнату в кардиологическом санатории. Врач, которая его очень почитала и любила, пожалела его. Почти каждый день или оставлял мне записки на пороге дачи, или приходил повидаться. За этот месяц он похудел на 14 килограммов. Однажды меня вызвал врач и сказал:
– Безумно влюбленный в вас Вознесенский потерял четырнадцать килограммов, надо его спасать. Пожалуйста, определитесь в ваших отношениях, иначе вы будете всю жизнь винить себя, если что-то случится.
