Ушел не просто великий поэт, человек, который определял русскую поэзию двадцатого века, единственный авангардист, это все так. Но кроме того, ушло существо, которое было твоим каждодневным бытом и необходимостью заботиться о нем. В общем, самое страшное – это видеть его вещи, вспоминать разговоры, и – полная пустота. Пытаюсь все систематизировать, чтобы ничего не пропало, чтобы он остался в документах и стихах таким, каким он был. Не собираюсь ни архивов, ни музеев делать, вот просто как живой, чтобы был, что это хранило отпечатки его волнений, его души, его порывов.
Начались звонки. На них отвечали сиделка и Лена, наша помощница… Пришли соболезнования от Путина, Медведева, от мэрии Москвы. В пятницу будет гражданская панихида в ЦДЛ.
Потом все же решили отпевать его в церкви. Хотя за все наши годы он ни разу не ходил в церковь, никогда не молился, может быть, был раза два на похоронах. Но ни на Рождество, ни на христианские праздники в церковь не ходил. Однако у него очень много стихов, как он сам сказал в интервью, посвящено поклонению богу, судьбе. Та же история с «”Юноной” и “Авось”»: когда спектакль запретили, они с Марком Захаровым пошли к иконе Казанской Божьей Матери в Елоховскую церковь – и свершилось чудо, спектакль разрешили.
Нельзя примириться с тем, что вчера Андрюши не стало. У нас в Переделкине все было устроено так, чтобы он мог здесь жить. Болезнь эта длилась 15 лет, отбирая у него движение, голос, возможность жить полной жизнью. Я вижу эти комнаты, эти картины, все на участке сделано для него. Я выстроила для него беседку, где он сидел часами. Кругом сосны, цветы, и он считал ее своей светелкой, мастерской. В домике хранятся книги, картины, тренажер. Самое тяжелое – видеть его вещи и вещи для него. Эти скобы, эта кровать, все эти его вещи.
Теперь я не понимаю, как я буду дальше жить. Потому что все, что я делала, я делала для него. Эта беседка, чтобы он мог дышать воздухом в любую погоду, эта лестница, которая вела прямо в его комнату, цветы. Когда ему стало плохо, я нарвала ему цветов, незабудки, лютики. Поставила рядом с ним этот полевой букетик, и он улыбался, так растрогался. Он очень любил цветы, у него даже книга есть о цветах.
Все случилось так быстро… Очень страшно было, когда он не остывал, мне все казалось, что его еще можно вернуть, что врачи что-то недоделали, но было поздно.
А казалось, все было так хорошо. Год так счастливо начинался. У него вышло две книжки. В одной соединено биографическое начало со стихами, сделана попытка понять, откуда все пошло, почему что-то написано, но все это, конечно, довольно условно и трудно. Вторая книжка – новые стихи.
Я готовила свою новую книжку. Она называется «Предсказание», туда войдут эссе о Высоцком, Меньшикове, Табакове, Жванецком, Демидовой. Они часто перепечатывались, и меня попросили снова их издать. Я вспомнила старую повесть, которую никогда не печатала, считала, что она «сопливая», но все же решилась ее опубликовать. И она многим очень понравилась, звонили, хвалили. Женя Попов даже сказал, что никто так не понимает современность, как я. Обо мне даже сделали фильм, вот такой вот год. И вдруг… все оборвалось.
Вчера вечером все телеканалы изменили сетку вещания, дали сюжеты и фильмы об Андрее, прислали соболезнования.
Пришла машина из морга. Сделали вскрытие. Диагноз – мультисистемная атрофия паркинсоновского типа. Это третья стадия болезни Паркинсона. Полная атрофия кишечника, полная непроходимость, в результате – полная интоксикация всего организма. Видимо, после этой гастростомы желудок совсем перестал работать. Так что ничто уже не могло его спасти.
И потом наступили похороны, очень тяжелые. Я не думала, что можно так тяжело переживать вообще. Но вот его похоронили. Я была совершенно окаменевшая, мне не хотелось никакого сочувствия, мне мешали разговоры. Над ним произносились речи в ЦДЛ, а мне все это не нужно было, ничего не хотелось. И последний раз его видели на «Триумфе», в Белом зале Пушкинского музея. Это было в январе 2010 года. И еще на его юбилее, где он пытался прочитать стихи, и ему помогал Юрий Арабов. Этот фильм при жизни не показали. Сьемки и сам юбилей проходил в театре Фоменко, который мы очень любим. Я специально сделала все очень скромно, никакого официоза. Он был наполнен только близкими, друзьями. И сама эта съемка на три с половиной часа сохранилась, а кончался юбилей танцем из «”Юноны” и “Авось”».
…Сошли с ума и взбунтовались все его вещи. Мобильный телефон отключился напрочь, потом сломался, потом отключился и мой, как-то странно, меня слышно, того, кто звонит, – нет. Потом началась гроза, стало абсолютно темно, мы едем на кладбище, в голове стучит: «Все промокнут», земля вспухнет от сырости, и так, от отпевания в храме Татьяны Великомученицы, что на Большой Никитской, до Новодевичьего, лило как из ведра. У храма те, у кого не было машины, расселись кто куда, в сомнении, ехать ли в такой стихийный ливень на кладбище. Подъезжаем, в машине я с Леонидом, кто-то еще, кого успели подхватить.
