Стоял мокрый, пронзительно холодный март. Антонина Сергеевна жила у дочери Натальи. Посреди телепередачи она вдруг окаменела, голова склонилась набок – в одну минуту все было кончено. Умерла, не приходя в сознание.
Андрей, кажется, был в Германии, скорее всего, там проходили его вечера.
Мне предстояла невыносимая миссия сообщить ему по телефону о смерти матери. Я не решилась на это, позвонила, сказала, что мать внезапно тяжело заболела, надо срочно вернуться, быть может, потом будет поздно. Меня поразило, что он ответил приблизительно: «Да, да, конечно. Вот у меня еще два вечера, после них я сразу же вернусь». Я сказала: «Это невозможно. Отменяй вечер и прилетай».
Я-то понимала, что тело Антонины Сергеевны не может ждать погребения столько дней, никто не согласится оттягивать неделю. Я повторила: «Прилетай немедленно, а то ты ее не застанешь». Он прилетел 3–4 дня спустя, ситуация была критическая. Сестра, родственники назначили день похорон в московском крематории. Впоследствии урну должны были захоронить на Новодевичьем кладбище в могиле ее мужа – Андрея Николаевича, отца Андрея.
Очередь наша была третья или четвертая, впереди на мартовском ветру стояли гробы, вокруг них – плачущие родственники. Помнится, оставался один гроб перед нами, когда влетел Андрей с криком: «Я не дам ее сжигать!» Он приказал вытащить гроб и вывезти с кладбищенской территории.
Все последующие дни проходили в каком-то неистовом угаре. Андрей находился в постоянной истерике. Получить разрешение на захоронение на Новодевичьем кладбище задача практически неразрешимая. Как часто бывает, препятствие возникло там, где его совершенно не ждали. Оказалось, что могила Андрея Николаевича рассчитана только на одного: по строгим правилам кладбища невозможно нарушить дистанцию между двумя телами. Однако сумасшедший вид Андрея, горящие глаз, отчаянье, сквозившее во всем его облике, сделали возможным невозможное – чиновники подписывали бумаги, Моссовет дал разрешение в виде исключения, похороны состоялись.
В эти дни мне казалось, что Андрей никогда не придет в себя, я с трудом представляла, как он будет жить дальше. Но внешняя переключаемость его оказалась фантастичной. Еще были конвульсии затянувшегося продвижения создания памятника на могиле, нескольких посещений кладбища, а потом, когда громадный шар из гранита уже был водружен, потребность посещения и вспоминания была все реже. Сегодня я почти всегда напоминаю Андрею восьмого марта, что в этот день скончалась его мать. Следы остались в поэзии, несколько стихотворений посвящено матери.
Были и переживания, связанные с женщинами, дружбами и предательством мужчин, восторгом и разочарованием поклонников. Но все это проходило очень быстро, почти незаметно, в подобных случаях меня поражали его переключаемость, способность, как надуваемый мячик, расправлять свои мускулы, черпать вдохновение в случившемся и часто оборачивать все в стихи.
Никто не мог знать, что жить ему осталось восемнадцать дней.
Он сидел в своем любимом сине-голубом пиджаке, в полосатой рубашке. К нему подходили, чокались, он всем улыбался, пытался заговорить.
Главный подарок в тот день преподнесла Лариса Владимировна Спиридонова, редактор издательства «Время». Она привезла распечатку оригинал-макета его последней книжки – «Ямбы и блямбы» (книгу уже отпечатали в типографии, но тираж в Москву еще не завезли). Андрей с нетерпением ждал эту книгу, она получилась очень яркой.
Андрей просиял, когда увидел такой подарок, на какое-то время к нему даже вернулся голос. Они остались с Ларисой вдвоем и долго-долго перелистывали страницы. А еще Лариса вручила ему букет маленьких подсолнухов. Андрей был растроган. Мне она сказала: «Очень хотелось порадовать Андрея Андреевича, он такой солнечный человек!»
За эту книгу и Андрей, и я сердечно благодарны Володе Кочетову – прозаику, критику, известному в Москве редактору (он работал в издательстве «Вагриус», когда там выпустили многотомное собрание сочинений Андрея). Последний прижизненный сборник стихов Вознесенского Володя Кочетов записал, буквально считывая слова с Андреевых губ, и он же отнес его в издательство «Время»…
В тот чудный, по-летнему теплый день столы были накрыты во дворе. Гости пили за здоровье любимого поэта, неспешно прогуливались по участку и были рады видеть Андрея улыбающимся, потому что в последнее время он не появлялся на публике, поползли нехорошие слухи… Правда, никто не понимал, почему Андрей не ест. Никто ведь не знал, что глотать он уже не может.
Я положила книгу в гроб – во время отпевания в церкви Великомученицы Татьяны.
Доктор Коновалов когда-то давно сказал, что есть две опасности: первая, что он будет падать и разобьется, а вторая – он может поперхнуться. Одно из последствий болезни – плохая работы мышц шеи и горла.
