И вдруг у самых ворот Новодевичьего ливень оборвался, и вышло яркое солнце. Подошли к могиле, там уже горы цветов, букетов, десятки знакомых лиц. В стороне – венки, венки, венки. Траурные ленты – от президента Медведева, от Путина, Миронова, Чубайса[41], от Союза писателей, всех творческих союзов.
Бросали в могилу, как положено, по горсти земли. Шла нескончаемая вереница людей. Гроб с Андреем положили в могилу его родителей, Антонины Сергеевны и Андрея Николаевича. После запрета хоронить на Новодевичьем добились разрешения – Леонид через официальные каналы, я – убедив сотрудника администрации Татьяну Владимировну. Решающим аргументом стало то, что после захоронения гроба Антонины Сергеевны в 1983 году прошло более 20 лет, а вскрывать уже существующую могилу можно через 15 лет. Но после разрешения начали измерять участок. Места было в обрез. Пришлось убрать памятник работы Зураба Церетели. Как сказал Леонид, оформляя бумаги, предусмотрели даже мое захоронение, грешной, но поместиться может только урна. Леонид спросил, согласна ли я? Бог ты мой, какая мне разница, когда речь идет об этом, мне, неверующей, кажется, что лучше пусть будет урна, когда прах человека не грызут червяки, не разъедают до безобразия его лицо, немыслимой красоты шею, грудь, ноги. А прах – это сгусток пепла, который не может исказиться. Недаром Лиля Брик в свое время завещала развеять свой прах, последовав примеру Константина Симонова, который просил развеять свой прах под Вязьмой, где он попал в окружение и где чудом не погиб.
Когда вернулись, уже после поминок в Доме литераторов, увидели, что на участке в Переделкине поломаны деревья, ветки валялись вдоль дорожек, ветер сорвал занавес в беседке. Казалось, природа продолжала свое буйство, не соглашаясь с уходом хозяина.
Сегодня уже 25 июня, прошло 25 дней. 10 июля будет 40 дней, я пытаюсь привести все в порядок, разложила все газеты, мы свели воедино записи телепрограмм и передач, которые вышли в эфир в связи с кончиной. Пытаюсь все систематизировать, чтобы ничего не пропало, чтобы он остался в документах и стихах таким, каким он был. Не архив, не музей, а чтобы был как живой, чтобы это хранило отпечатки его волнений, его души, его порывов.
И сейчас, когда я диктую это, я с трудом понимаю, как пережила первые две недели, из которых 11 дней вообще не могла спать ночью. Звуки его голоса, движения, необходимость подбежать, чтобы не упал, ужас, что пропустила срок лекарства, так как уже 15 лет лекарство давалось каждые 4 часа, но больше всего звуки песен на его стихи, отрывки рок-оперы и другие лившиеся с экранов телевизоров, нескончаемо хранивших его памятные спектакли, песни, фильмы. Казалось, что крыша поедет окончательно, что никогда эти галлюцинации не оставят меня, не сохранят в целостности мой разум, ментальность, самостоятельность, независимость, что я никогда уже не буду той Зоей, которая прожила с ним 46 лет.
И до сих пор внутри все обрывается, когда о нем говорят или слышатся его стихи, да и просто когда вижу все, что было сделано мною специально, чтобы ему было легче жить, даже просто чтобы он мог жить полноценно и не ощущать своей беспомощности. Все эти скобы на стульях, на столах, на перилах лестниц, чтобы мог держаться, когда встает или идет. Эта беседка, в которой прибит стул, чтобы не сдвинулся, не упал, и стол, продлевавший ему пребывание на воздухе, когда шел дождь или снег, и эта лестница трубой, подобно ввинченной ручке, которая отдельно от внутренностей дома вела наверх, чтобы эти специальные пологие ступеньки позволяли, сопровождая его, подниматься наверх.
О, скольких мастеров, строителей, механиков вызывала я, чтобы осуществить подъем на второй этаж без помощи ног.
И вот эта красавица – голубая с рыжим отливом лестница, к которой он так привык и по которой передвигался с посторонней помощью еще накануне своей смерти. Это было чудо архитектуры, в него не верилось, пока работы не были окончены.
Недолгий эксперимент перемещения Андрея (пока строилась лестница) в нижнюю комнату однажды состоялся, но был столь угнетающим, безрадостным, и главное – он не мог спать внизу вообще. Бессонница была одним из основных страданий последних лет, засыпал он всегда со снотворным. Мы давали ему этот спасительный стилнокс по полтаблетки, одну половину перед сном, вторую – если просыпался посреди ночи. Он всегда помнил, что должен принять снотворное, очевидно, эти мучения бессонного лежания, когда он стеснялся пошевелиться или перевернуться, чтобы нас не разбудить, создали этот рефлекс невозможности ложиться без снотворного.
Вот как впоследствии отозвалось это мое изобретение, чудо-лестницы в стихах «Дом с ручкой»:
