Прервалась почти на месяц, во время которого обзванивала массу людей, которые должны принять участие в вечерах «Триумфа». И была обрадована только тем, что это непосильное занятие для меня – говорить с людьми после ухода Андрея – дало хоть какие-то результаты. Очень многие согласились, и надо учесть, что все они выступают абсолютно бесплатно, это как дань подношения «Триумфу», что он их заметил. Гарри Бардин, Вячеслав Пьецух, Николай Цискаридзе, Хибла Герзмава – новая лауреатка нашего листа, блистательная певица, известная во всем мире. Много молодых, традиционно, как актриса Анна Королева, режиссер Андрей Денников из кукольного театра. Необычные люди – Алла Демидова, Рыбников Алексей. Это все люди, которые обладают не только дарованием, но уже и именем, они вершина сегодняшней культуры.
Три Анны и я – мы работаем с утра до ночи, чтобы в этот кратчайший срок все выстроить, обзвонить всех участников, сделать зал и много других дел. Параллельно с этим – желание забыться и беспрерывно за что-то другое волноваться, конечно, сквозь все эти абсолютно почти неубывающие сны, воспоминания. Натыкаюсь на вещи, обстоятельства, которые почти каждый день доводят до слез. Слезы очень близко. Стоит кому-то произнести: «Где ваш муж?» – и я должна ответить: «Его не стало», я не могу сдержать конвульсий. Почему нервная система оказалась так зависима от мыслей в голове от воспоминаний? Я этого не понимаю. Я думала, что скажешь имя, и начинаются слезы… но прошло уже полгода, надо бы научиться владеть собой, но удается с трудом. Я надеюсь, что хотя бы к годовщине у меня получится.
Сейчас я здесь, в Эмиратах, в Дубае, в том же отеле, где мы были с Андреем. Здесь все меня знают, все спрашивают о нем, и это невыносимо – говорить, что его нет. И меня очень многие стали узнавать, виной всему телевизор. Так случилось, что мне пришлось по телевидению последнее время говорить очень часто, при моем полном сопротивлении. Дело в том, что ушла еще и Беллочка Ахмадулина. Она сказала в стихах: «Ремесло наши души свело, закрепило звездой голубою. Осознала значенье свое лишь в связи и в соседстве с тобою». И конец: «Это так, только вот что. Когда я умру, страшно думать, что будет с тобою». Она ошиблась, но про поэта нельзя говорить, что он ошибся… Никто не знал о его диагнозе, потому что для него было страшно, что люди узнают о его бессилии. Он все время хорохорился, показывал, что может говорить, ходить.
У него совершенно отсутствовало чувство собственной безопасности, сколько раз он падал, вырывался, говорил, что все сделает сам, потом падал навзничь… Все это не пересказать. Эта сила воли к жизни, к тому, чтобы сохранить свое имя, свою стать, он всегда и до последнего просил одеть его красиво. Это у него было в крови: произвести первое впечатление на окружающих как человеку публичному, привыкшему выступать и быть на виду, чтобы появились в газетах записи, что он одет как денди. И все безобразие болезни, к сожалению, сокращало это.
Я приехала на кладбище в день, когда прошло полгода со дня смерти. Была жуткая погода, метель, я окоченела вся, но побыла с ним, глядела на его портрет и плакала. Говорила про себя, что я плохая вдова, не могу ничего делать, не могу сделать фонда, ругала себя. Это все мое гипертрофированное чувство ответственности, и я сказала себе, что, если я буду в состоянии, я все сделаю. Не надо забывать, сколько мне лет.
Это чудо, что я двигаюсь, что я не нуждаюсь ни в ком и не обременяю никого, даже Леню. Вот сейчас я здесь, а он за 15 дней не позвонил, очевидно, не ловит сеть телефон, и в «Триумфе» все жалуются на плохую связь. Но о Лёне разговор отдельный, этот камикадзе, который живет в нем… Все говорят, что это в меня. Надо было ему после очередного падения снова упасть, поломать ребра, которые еще до конца не срослись. Но меня греет, что я не должна никому ничего объяснять, я могу побыть наедине с тем, что у меня внутри.
И вот я еду после шести месяцев на машине, где у меня и видео, и аудио, по жутким пробкам, и слушаю «Эхо Москвы»[42], а в конце программы говорят: «Памяти Беллы Ахмадулиной», и я понимаю, что ее больше нет. В моей памяти так много всего связано с ней. Я выключаю радио, и раздается звонок: «Зоя Борисовна, это Первый канал. Скончалась Белла Ахмадулина. Мы едем к вам в Переделкино». Но у меня был такой ужас, как я могу говорить о ее кончине, когда у них с Андреем так много рифмовалось. Говоря о ней, я не могу не впадать в транс и не думать о его уходе.
Но они очень просили, просили не отказывать. Для меня трудно отказать, когда такой повод. Они приехали, и я, усталая, говорила о ней сразу же в вечерних новостях, а потом еще два канала просили. И на панихиде я тоже говорила. Я совершенно не помню обычно того, что говорю на публике, я очень увлекаюсь, но, как сказали потом, публике мое выступление очень понравилось. Но для меня это было тяжело. Не понимаю, почему Ирина Антонова ничего не сказала, до сих пор размышляю об этом. Может быть, и ей было трудно, не буду судить, но просто это было странно.
