Я думаю, что вокруг Бориса Березовского, яркого, интересного, умеющего увлечь за собой молодых людей, возникла компания, в которой был и Леонид. Поскольку мы с Андреем большую часть жили за городом, то эта компания часто тусовалась, как говорит нынешняя молодежь, в нашей квартире, в высотке на Котельнической набережной.
Таким образом, я видела Березовского пару раз в нашей квартире, перед нашим отъездом на дачу. Он приходил к Лёне. В то время они были материально небогатые научные сотрудники и купили машину «Жигули» вскладчину, расходы пополам, ездили на ней по очереди, по нескольку дней.
Уже после смерти Березовского Леонид рассказал, что его удивляло – Березовский в свои дни накручивает на машине гораздо больше километров, чем он. И только недавно он узнал, что Березовский подрабатывал как таксист. То есть деловая жилка проявилась в нем еще в молодости.
Был интересный конец этой истории. Несколько лет назад мне пришла повестка из автоинспекции. Леня пошел узнавать. Выяснилось, что на какой-то стоянке стоит почти истлевшая машина, которую нужно утилизировать. Это были те самые «Жигули» Леонида и Березовского. Когда они купили себе новые машины, те «Жигули» записали на мое имя. Леонид, конечно, убрал эту машину и проделал все формальности.
Начав работать с Березовским, я стала подозревать, что этот человек не спит. Он мог позвонить в любое время. И опоздать на любое время. Вообще, у него не было представления о точном времени. Я не понимаю, как он к президентам ездил или к партнерам по большому бизнесу. Возможно, это какой-то личный феномен. Мы знаем, что художественный руководитель одного из московских театров никогда и никуда не приходит вовремя, всегда опаздывает, и все привыкли, как-то учитывали это его свойство. Наверно, это как-то объяснимо для человека искусства, но не для крупного бизнесмена и политика. А у Бориса Абрамовича это была черта чуть ли не патологическая.
Другое дело, что и время, и место в первую очередь определялись одним: насколько интересен ему человек, разговор с ним.
Как-то он завел меня к себе в кабинет, сказал, что быстренько решит вопросы с посетителем и займется нашими триумфовскими делами. От того, что я там услышала, у меня волосы на голове зашевелились. Там решались вопросы чуть ли не жизни и смерти, распределялись какие-то фантастические финансовые потоки. Я сидела как на иголках, несколько раз привставала, говорила: «Ну, я пойду», но он меня усаживал обратно: «Сейчас, сейчас, мы быстро…»
Итак, мне казалось, что он не спит никогда. В ту минуту, когда его охватывала эйфория от какой-либо идеи, он снимал трубку и звонил – в любой час дня или ночи. Я полагаю, это очень хорошее качество. Я в течение своей жизни встречалась всего с несколькими людьми, которые, если ты им что-то предлагаешь, если ты за кого-то хлопочешь, сразу снимают трубку и звонят. Во всяком случае, пытаются тотчас, при тебе и в этот момент, что-то сделать. Вот Борис Абрамович был пример этого. Он в 6–8 утра звонил очень многим служащим. С утра у меня телефон выключен, так что мне часто звонили его секретари, которые оставляли голосовые сообщения. Раз в два месяца, в полгода он делился со мной идеями, которые были, как правило, всеохватные.
И с готовностью встречал чужие идеи.
Он способен был загораться, как спичкой подожженный бенгальский огонь, вспыхивать и в этом мгновенном пламени, в миге возгорания принимать решения и делать чудеса. Стиль разговора с собеседником у Бориса Абрамовича был такой, он «обстреливал» его вопросами: «А это почему? А это так? А это, что слышал?» Очень пристально смотрел всегда прямо в глаза. Казалось, пронзает тебя, чтобы понять не только то, что ему важно, но и то, что ты в это время чувствуешь, думаешь. И почти никогда не спорил, только вбирал твои слова. Он умел слушать очень внимательно, никогда не перебивал. Никогда. Выслушивал до конца.
Но если идея встречала в его душе горячий отклик, реагировал сразу же.
Когда у меня возник проект фестиваля русского искусства в Париже, он чуть ли не с первых же моих слов прервал меня: «Гениально! Замечательно! Будем осуществлять. Давай твой проект!» А я ему: «Борис Абрамович, умоляю, я только вам это рассказала, ни одному человеку не говорите, иначе мы ничего не сумеем сделать». У меня всегда было опасение, если хотите, предрассудок, суеверие: если знает еще кто-то, то не дадут сделать. Это вынесено из опыта жизни. Очевидно, это нравы нашей страны, в которой сегодня самая крепкая дружба – это когда дружат против кого-то. Все движение идет обязательно или через месть кому-то, или через то, чтобы кому-то насолить. В общем: «Против кого дружим?»
Березовский тотчас согласился: «Ну о чем ты говоришь?! Никогда. Никому».
А сам уже выбежал в приемную и начал с диким азартом и энтузиазмом рассказывать эту мою идею, делясь новостью.
