Андрюша много ездил в Ялту, где было самое любимое его место – Массандра, Никитский сад и Ялта, Крым, где Андрюшей написана, может быть, половина всего самого существенного. Переделкинское поле, Никитский сад, ну и еще какие-то точки, где он мог бегать, поскольку, как известно, ключевое его определение собственного его процесса написания – это «я пишу стихи ногами». Ритм во время бега, полное отключение его от какого бы то ни было соседства с людьми, с шумом… Тишина («тишины прошу, тишины…») – это было единственным и абсолютным его условием творчества. Уже когда он был очень болен, эти поляны и леса заменил верх нашего дома в Переделкине, весь верх был отведен ему – терраса и большая комната, по которой он ходил или сидел у окна, глядя на пастернаковское поле и переделкинские леса…
Я никогда не была его редактором, я никогда не заведовала его жизнью, только его душой. Я никогда не влияла на его попытки рассказать мне, быть понятым, на его сомнения принять какое-то решение. Я говорила свое мнение, оставляя за ним право поступить так или иначе. Единственное, с чем я никогда не могла смириться, это его ссоры, пренебрежение к чужой жизни, когда он считал, что искусство выше жизни. Для меня это было очень травматично.
Приведу сразу два примера. Вся семья Лили Брик, которую он очень любил, в которую он меня привел, как только мы поженились, – вся семья перессорилась, когда в «Огоньке» в одном из интервью абсолютно бесшабашный и не вникающий в то, как это отзовется в чужой жизни, Андрей пересказал со слов Лили Юрьевны о том – а она, естественно, это уже в преклонном возрасте нам рассказывала, – какое мучение было для нее, когда она заперла Маяковского до тех пор, пока он не напишет поэму «Про это». Он, настолько шальной, любил ее, домогался; со своим характером, амбициями, Маяковский – горлопан и поэт, и какая-то маленькая, худенькая, глазастая его муза не пускает его к себе. Это, конечно, была трагедия, но эта трагедия породила шедевр. Одна из самых ярких составляющих дара Лили Юрьевны Брик – любовь к поэзии, понимание поэзии, и понимание интуитивное не только сегодняшнего, но и завтрашнего в поэзии. Ее мнение было абсолютным для поэтов авангарда и других, непререкаемое. Как известно, не только Маяковский, но и десятки поэтов, в том числе и французских, преклонялись перед ней, почитали ее, даже Пастернак послал ей свой цикл «Сестра моя жизнь» со словами: «В дар Лилии Юрьевне». И Андрей так об этом рассказывает, что, конечно, возникло осуждение Лилии Юрьевны. Она стала восприниматься как садистка, как женщина, про которую ходил миф, что это она убила Маяковского. А ведь она претерпела такие мучения из-за Маяковского, хотя и была на вершине человеческой славы из-за любви Маяковского к ней, но претерпела мучения верности его памяти, когда написала письмо Сталину и отбила все публикации Маяковского, изъятые после его самоубийства из всех изданий и из печати. Ее роль, ее героический риск написать Сталину, который в это время рубил все головы, а она написала.
А в головах людей после этой сцены, описанной Вознесенским в «Огоньке», получилось, что она садистка, палач, которая довела и доводила Маяковского до таких мук. Тогда было написано знаменитое письмо Васи Катаняна—младшего, который ко мне относился лучше, чем к Андрею. Ко мне очень многие относились лучше, по-человечески, потому что знали, если я обещала, если я сказала, что будет, то так и будет. Андрей, конечно, не мог удовлетворять всем претензиям, и его внимание к миллионам людей я брала на себя. Очень во многих случаях я уговаривала его ответить на какое-то письмо. Но часто я отвечала, что «дорогие, но я не заведую его жизнью, а в какой-то мере заведую его душой». Никогда не уговаривала его пойти туда-то, согласиться на то-то, войти в редколлегию, я не знаю… посетить, помириться, ничего этого не было. Что он меня спрашивал, я говорила. Все. Это было первое письмо Васи Катаняна, где Андрей причислен к людям, как говорили тогда, к людям «нерукопожатным», то есть он ему обещал никогда не подавать руки.
Это первое. Второе. Андрюша пишет поэму «Помогите Ташкенту». И в этой поэме он рассказывает о землетрясении, которое произошло в Ашхабаде, это было уже параллельно Ташкенту, и о встрече со своим приятелем. Он описывает счастливейшую встречу двоих москвичей там, и как тот ему рассказывает, в какой расщелине он оказался во время землетрясения со своей подружкой, и называет фамилию этого своего друга и рассказывает весь этот сюжет.
