Я всматриваюсь в осунувшееся лицо Аксенова, он чем-то подавлен. Перегрузка? Или что-то случилось? Сложности с младшими членами семьи?
– Когда ты чувствуешь себя абсолютно счастливым? – спрашиваю я. Предполагаю, что он расскажет о проблемах со съемками кинофильма по своей «Московской саге», о спорах с режиссером: по ходу съемок его многое не устраивало. Впрочем, я почти не знаю писателя, которого бы устраивала инсценировка спектакля или сценарий фильма по его произведению. Прозаик воспринимает это как физическую боль, причиняемую его героям. Удивительным исключением, пожалуй, был мой Андрей. Он всегда радовался и восхищался любому исполнению своих стихов, поэтическим спектаклям, даже пародиям на него. Вся Москва возмущалась пародией Александра Иванова на поэму Вознесенского «Лед» – «Бред! Бред! Бред!». Только Андрей был в восторге. У него были только обиды отрицания его творчества, но никогда – прочтения…
Аксенов, не задумываясь, без паузы ответил на мой вопрос, как мне показалось – даже чересчур серьезно:
– В процессе написания романа. Пока пишу, я абсолютно счастлив. Мне грустно, когда я с ним прощаюсь. Понимаешь, в новом романе я создаю особенный мир, и только из тех персонажей, которые мне интересны. Их удачи, ужас предательства я переживаю как собственные.
– А как же твой фирменный знак стиляги в жизни и в тексте?
Не помню Василия в помятой одежде, небрежно одетого, он всегда любил красивые вещи, машины, красивых женщин.
– Нет, сегодня я уже не экспериментирую, – заявляет он. – Я ощущаю себя последним представителем умирающего жанра романа. Умирающего в молодом возрасте, так как его можно считать «подростком» рядом с поэзией и драматургией. Быть может, о нашем времени будут говорить: «Это было еще тогда, когда писали романы». Я не поэт, а романист. И может быть, поэтому острее других, то есть не романистов, чувствую кризис романа. Уже сейчас испытываю какую-то ностальгию по любимому жанру. В процессе «романостроительства» у меня возникает особое, почти лунатическое состояние. Домашние это заметили и даже начали в такие периоды называть меня «Вася Лунатиков».
– Если бы ты не писал, то что бы делал?
– Не знаю, что бы я делал, если бы не писал. Честно говоря, даже не представляю себе такой ситуации.
– А твоя личная жизнь, как ты полагаешь, влияет на твое творчество? В смысле ты используешь напрямую факты своей повседневности или сильного увлечения? Кажется, Юрий Нагибин говаривал: «Каждый мой роман – это мой ненаписанный роман». А для тебя?
– Согласен, что каждый состоявшийся роман (в данном случае любовное приключение) может стать ворохом увлекательных страниц. Но к этому стоит добавить, что несостоявшееся любовное приключение может стать ворохом еще более увлекательных страниц. У меня, допустим, «состоявшиеся» и «несостоявшиеся» женщины в той или иной степени отразились в образе моей основной лирической героини, которая кочевала из романа в роман.
С возрастом и с накоплением писательского опыта я чаще стал отходить от этого образа. В «Московской саге» читатель находит разные женские типы, вообще не имеющие отношения к моей личной лирике. Там есть героини старые, больные, нелепые, и я влюблен в них не меньше, чем в свою постоянную красотку. С возрастом резко усилилось чувство сострадания, приходит истинная человечность, гуманизм в самом глубоком философском смысле. Студенческое братство, корпоративность в нравственных позициях, сопротивление режиму в «Коллегах», «Звездном билете» сменяют размышления о смыслах, устройстве жизни в разных странах, этнических сообществах, особенно остро – корни справедливости и несправедливости…
Я все еще сижу возле него, бездыханного, ни один мускул не дрогнул: оболочка человека, из которого вынули личность, биографию, сильнейшие страсти. Вспоминаю его в ту пору, когда еще была жива его мать. В какой-то короткий период я тесно общалась с Евгенией Соломоновной Гинзбург. Она жила в Переделкине на даче киносценариста Иосифа Ольшанского. Ее крыльцо торчало сапожком в кругу берез и сосен обширного участка. На этом крыльце она прочитала мне последнюю главу того самого «Крутого маршрута», который после ее кончины стал документом эпохи удивительной лиричности, мироощущением самых страшных дней. Галина Волчек инсценировала книгу для театра «Современник», спектакль смотрели в Москве, в Нью-Йорке, на других берегах.
