«Васька, поздравляю тебя с днем рождения, – обращалась через океан Белла Ахмадулина. – Я очень скучаю по тебе и, как всегда, переговариваюсь с тобой „через сотни разъединяющих верст“».
У русского поэта-эмигранта Семена Бокмана есть стихотворение под названием «Эмиграция – репетиция смерти».
Хотя Марина Цветаева считала иначе:
– Как сегодня ты оцениваешь американский период жизни? – спросила я его однажды. – Я имею в виду профессиональную деятельность в Штатах – преподавание в университете, сочинительство? Пожалуй, ты один из немногих, у кого здесь сложился имидж не только русского писателя, но и американского литератора. Несколько вещей, как известно, написаны тобой по-английски. Помню, как еще до отъезда ты переводил «Регтайм» Доктороу для журнала «Иностранная литература».
– Я отдал 21 год жизни американскому университету, точнее, преподаванию русской литературы и своей собственной фил-концепции, отдал мальчикам и девочкам (иногда и почтенного возраста) из разных штатов и стран. Университетский кампус для меня – самая естественная среда, но сейчас я уже подумываю об отставке. Где буду проводить больше времени, еще не знаю. Надеюсь, на родине все-таки не вырастет снова тот сапожище, что когда-то дал мне пинок в зад.
Быть может, десятилетия возвращения были самыми счастливыми во второй половине жизни Аксенова.
Он активно вошел в молодой хоровод компаний, встреч, дружб, обсуждений. Конечно, уже не на том градусе, который был в 60-е годы, но все-таки… Это творческое сообщество, круг людей из поля притяжения Аксенова. Александр Казаков, Евгений Попов, Аркадий Арканов, Виктор Славкин, Белла и Борис и, конечно же, мы с Андреем… Мы были посетителями всех его творческих вечеров, всех его праздников. Поражала неиссякаемая молодость этого писателя, этого мужчины.
Удивительной была творческая энергия: он писал почти по роману в год. Жизнь Васи была наполнена встречами с друзьями, авторскими вечерами, анализом жизни на уровне общественных событий. Но на пике реализации, на пике славы – все оборвалось. В тот роковой полдень он ехал на машине, со своей редакторшей, когда вдруг мозг его отключился, он потерял сознание, машину занесло – и только чудо спасло их от смертельного столкновения с другими машинами.
«Скорая» приехала немедленно. Василия поместили в районную больницу, затем – в том же бессознательном состоянии – в крупные медицинские центры столицы. Последние месяцы жизни он лежал в клинике академика А. Н. Коновалова, сделано было все… Но – безуспешно. Много месяцев он провел в коме, из которой уже не вышел.
Я сижу возле него – в клинике Бурденко. Невозможно представить, что Вася лежит здесь так долго без сознания. Спокойное лицо, легкий румянец, густая шевелюра. Тело мужчины, сохранившего силу мышц, широту плеч.
– Вы поговорите с ним, Зоя, поговорите, – наставляла меня Алена, дочь Майи, бесконечно преданное ему существо. Она будет с ним до последнего часа. До последнего она верила, что Василий очнется, что все рассказанное ему сейчас он услышит.
Следуя ее наставлениям, я гляжу на распростертое тело Аксенова, утыканное проводами, и рассказываю ему последние новости про наших друзей, говорю, как все ждут его выздоровления. Разговариваю с ним и о его романе «Таинственная страсть», который он успел напечатать в виде отрывков в журнале «Караван историй». Книгу он уже не увидит. Бум вокруг книги продлится много лет, не затихает и по сей день. Одни восторгались, другие возмущались, узнавая себя в персонажах романа. А мне эти обиды казались абсолютно абсурдными, потому что эта ступенька восприятия литературы нами давно пройдена. Казалось бы, уже сегодня все понимают, что нельзя отождествлять художественный образ с реальным человеком или с переживаниями самого автора. Полет фантазии уводит писателя далеко от прототипов. Ведь Аксенов не раз говорил, что «Таинственная страсть» – это гимн творчеству, это планета, заселенная друзьями его молодости, сознательно, гротескно чуть окарикатуренными.
Помню, мы гуляли по бульвару, и он пытал меня относительно кандидата на премию «Триумф», которого он выдвинул. Он был членом жюри с первых дней ее создания. Его пристрастия часто субъективны, но он борется за своего выдвиженца до конца.
Вспоминаю наш разговор за столиком в ЦДЛ, когда он вернулся из Биаррица в Москву.
– Почему во французском Биаррице тебе пишется лучше, чем в Москве?
– Потому что в Биаррице за письменным столом у меня только один собеседник, – улыбается Аксенов. – В России слишком много собеседников, и я забалтываюсь. Порой у меня ощущение, что сочинительство и эмиграция – понятия довольно близкие.
