Отработанная до мелочей процедура, обкатанная на прорве прошедших через руки торговцев живым товаром рабов. Оби-Ван даже не мог сопротивляться, единственное, на что его хватило — сжать в ладони камешек, с трудом вытащенный из кармана. Речной камень, маленькая невзрачная галька, только и всех достоинств, что реагирующая на Силу. Он стискивал ее в ладони до боли, концентрировался на поющем хрустальным голосом камешке, пытаясь отвлечься от чудовищной боли, и чувствовал, как с мозга сдирают щиты, как ломается его разум, как размывается личность… И только путеводный огонек в руке не дал ему потерять себя полностью.
Он долго дергался на холодном каменном полу камеры, в которую его бросили, как мешок с клубнями, хрипел, плача и пуская слюни, с неимоверным облегчением понимая, что память цела, как и его личность… Вот только где-то там, в глубине, что-то изменилось, словно кто-то еще поселился в его разуме.
Но никаких других изменений не было, и Оби-Ван промолчал, не желая оповещать окружающих, что время от времени его глазами смотрит неизвестный. Ему только подозрений в расщеплении личности не хватало для полного счастья.
Время шло, Оби-Ван стал падаваном, таскался вместе с мастером по галактике, нанося добро и причиняя справедливость. С памятью все было в порядке, с ним самим — тоже, к редким ощущениям присутствия в голове непонятно кого или чего он привык и перестал на этом концентрироваться. Все было почти нормально, пока не случилась Мелида-Даан.
Он стоял, смотрел, как взмывает ввысь потрепанный кораблик, и готов был разрыдаться от бессилия и собственной никчемности. Оби-Ван знал, что поступает правильно, но легче от того, что его бросили на произвол судьбы, не становилось.
В тот момент он впервые ощутил, как внимание того, Другого, сконцентрировалось сначала на исчезнувшем в гипере корабле, потом на нем… Плечо сжала невидимая рука, и Оби-Ван, забившийся в какую-то нору, все-таки разрыдался, выливая в Силу вместе со слезами свое горе и ощущение выброшенности на помойку. Он знал, что Квай-Гон его не любит, что раздосадован тем, что взял в падаваны… Но получить такое подтверждение всем своим сомнениям и горьким предположениям оказалось больно.
Неизвестный, живущий в его голове, словно придвинулся, даря молчаливую поддержку, и Оби-Ван, всхлипнув, вытер слезы, решительно поднимая голову. Плевать, кто это, хоть самый страшный ситх-вивисектор, для развлечения сдирающий с людей кожу каждый таунгсдей. Он поможет, и это все, что Оби-Ван хотел знать.
Неизвестный еще раз словно сжал твердыми пальцами его плечи, осмотрел окружающее пространство и чуточку отодвинулся, не уходя вглубь сознания. Оби-Ван улыбнулся и встал.
Он не один.
Партизанская война шла с переменным успехом. Оби-Ван поначалу еще держался за насмерть вбитые в Ордене принципы гуманизма и самопожертвования, вот только окружающие это почему-то или не ценили, или понимали превратно. И когда благородно помилованный пусть бывшим, но все еще в глубине души правильным джедаем даанец едва не зарезал Оби-Вана в спину, убив напросившегося с ним мелкого мальчишку, неизвестный решительно перехватил управление их общим телом и одним точным движением метнул перехваченный в полете нож прямо даанцу в глаз.
Оби-Ван застыл в шоке, а неизвестный равнодушно выдернул клинок, приложил к сонной артерии Молодого пальцы, убеждаясь в смерти… и принялся обирать труп, попутно легко и просто добив второго раненого даанца. Ощущение ледяного концентрированного внимания пронизали тонкие нити вымораживающей ярости.
— Так нельзя. — Оби-Вана трясло от вида собственных рук, выворачивающих чужие карманы, сдирающих все нужное и складывающих в мешок. — Это… Джедаи так не поступают.
— Ты пацифист? — приятный баритон, похожий на ледяную реку, заморозил начинающуюся истерику. Оби-Ван сглотнул: он почти видел рослого, широкоплечего мужчину лет тридцати-тридцати пяти, блондина с голубыми глазами. Видение обрело глубину и четкость: мужчина в дорогом костюме непривычного кроя стоял, небрежно вращая в одной руке длинный узкий нож, а в другой — черный блестящий платок.
— Я? — растерялся Оби-Ван, во все глаза рассматривая своего соседа в голове.
— Ты пацифист? Джедаи — пацифисты? — терпеливо повторил вопрос блондин. Оби замотал головой, чувствуя себя особенно грязным и жалким по сравнению с этим великолепием.
— Нет! Джедаи — миротворцы!
— Хорошо, — прервал объяснения мужчина. — Миротворцы. Запомни, ребенок: «Хочешь мира, готовься к войне». Войну нельзя остановить сладкими речами. Ее можно только прекратить. И сделать это можно только силой.
— Но… Переговоры… — промямлил Оби-Ван. Неизвестный слегка усмехнулся, скупо и страшно.
— Пока ты будешь болтать, другие будут умирать. Потому что страдают невинные, когда руководство трусит принять тяжелое, но нужное решение.
— Какое? — тихо прошептал Оби, ежась от чудовищно хладнокровной рациональности.
