Когда я входила в квартиру, увидела за столом двух немцев. На столе ярко горела керосиновая лампа, и один из немцев штопал свой шерстяной носок. Бабушка сказала, что они оба умеют это делать. Мне бросилось в глаза, что вместо портрета Шевченко висел портрет какого-то офицера, а скульптур цыган не было на тумбочках.
Бабушка сунула мне в руку кусочек хлеба — им немцы давали — и попросила уйти поскорее, чтобы и Шура меня не видела. (Почему — я поняла: ее дочь пропала, и ей не очень-то приятно было бы видеть меня, живую. Да не так уж меня тетушка и любила, хотя и исправляла обязанности и тетушки, и крестной — ведь даже каждый мой день рождения я отмечала здесь, на Основе). Плача и обнимая, бабушка проводила меня на крыльцо.
Вот так я повидала бабушку и «поела-полакомилась» у нее в гостях. Чуть обогревшись, с кусочком хлеба я потопала обратно. Слезы замерзали моментально, так что и поплакать мне не удалось. Дома я долго кашляла. Мама ничего не спросила и не пожалела меня. Вот такое было Рождество 1942 года. Но лучше не думать о еде… Я повидалась с бабушкой!
Ох, этот стылый холод зимы 1941–1942 годов! Замерзший оккупированный Харьков. Город заледенелых развалин, обгорелых скелетов домов. Холод мертвой хваткой старался зажать все живое. Обезлюдели улицы. И все же город жил. Жил — затаенно-притихший, молчаливый.
Чтобы жить, необходимо добывать еду, воду, топливо. На реке из проруби брали воду. Но в оттепельные дни сквозь лед проступали силуэты людей и лошадей. С топливом даже до войны была проблема — трудно было купить дров или угля. А тут еще оказался разрушен Донбасс — стало и вовсе плохо. Жгли книги, мебель…
К концу февраля уголь, купленный мамой еще до войны, кончился. А к тому времени она уже установила железную печурку-«буржуйку». Какое богатство! Двухконфорочная. Мы перебрались в комнату, где она стояла, — остальные комнаты мама наглухо закрыла. Но где взять уголь?
В самом центре города, неподалеку от нас, была электростанция. При отступлении наших войск, да и немецкими бомбежками и артобстрелами, ТЭЦ была почти полностью разрушена. Враг, войдя в город, восстановил ее — что смог — для собственных нужд. Уголь к электростанции подавался из Германии по железной дороге, через внутригородскую железнодорожную станцию. Низкого качества, рыжий, он давал много копоти и сажи. Но и такой уголь еще нужно было добыть. И детвора добывала его хитро и очень рискованно.
Утром, когда кончался комендантский час, но еще не рассеялись сумерки, ребятня 10–13 лет и малышня выползала из домов — сонные, хмурые, голодные, неумытые оборвыши. И тихо, прячась в закоулках, подбиралась к железной дороге. Нужно было пробраться за ворота электростанции так, чтоб патрульный не заметил, — он вышагивал вдоль насыпи взад и вперед. При подозрительном шорохе, с возгласом «Хальт!», стрелял в сторону звука. И, бывало, малец оставался на насыпи навсегда. Но только патрульный поворачивался спиной, к путям ползком, на животах, начинала двигаться черная масса ребят. По обе стороны полотна образовалась россыпь угля — вот этот-то уголь ребятня и собирала. Ведра его хватало на три дня. Так и я со своей двоюродной сестричкой Ланой (Светланой) таскала уголь для печурки.
Бывало, пожилые немецкие солдаты или наши пленные, сопровождавшие состав, «нечаянно» понемногу сбрасывали уголь с платформы. Иной патрульный делал вид, что ничего не видит и не слышит. Но был один, лет сорока, которого ребятня ужасно боялась: он пощады не давал и стрелял без промаха. В пору его караула только отчаявшиеся или новенькие, не ведавшие здешних «правил», лезли на насыпь за углем. Однако в иные дни удавалось набрать его и по два ведра. Да только голодному, замерзшему тащить скрытно эту тяжесть ох как тяжело. Надрывались, задыхались, падали — но тащили. Пока темно.
Дрова добывали в разрушенных зданиях. Они шли только на растопку. Но весной, когда зори наступали раньше комендантского часа и украсть уголь было невозможно, приходилось топить только дровами. А когда стало тепло, съестное готовили во дворе. Между двумя кирпичами разжигали костерок и ставили «чай» или «суп». «Чай» — заварка из трав, «суп» — что Бог пошлет.
С водой стало еще труднее. Начала вскрываться река, и поплыли по воде трупы. Но однажды для меня с Ланой кончилось хождение за водой.
Дни были солнечные, и лед стал быстро утончаться. Украинская весна бурная: еще вчера был сильный мороз, а сегодня глядь — и заиграло все весенним хороводом. Вчера брали воду из проруби — все было хорошо: и лед твердый, и народу много. А сегодня пришли — никого нет. Мы одни. Спустились, глупые, на лед, подошли к проруби, и только Светланка зачерпнула воду ведром… как за ведром сама соскользнула в реку — лед обломился. Как я ее только вытащила?! Помню: сама лежу и тяну ее, тяну, и обе ревем. А я еще ору ей: «Держись, держись!» Чтобы не отпускала веревку закоченевшими руками… Как пришли домой — не помню.
Памяти свойственны забвения. А сердце помнит…
