Мама очень редко топит печь. Дома очень холодно и темно. Свечей у нас уже давно нет — еще с зимы 1941 года. Как и большинство живущих в городе, мама соорудила коптилку: стеклянная баночка, поверх — кружок из жести, посредине кружок пробит толстым гвоздем. В это отверстие вставлена трубочка из жести, в трубочке — фитиль из толстых хлопчатобумажных ниток. В баночку мама налила не то какое-то масло — несъедобное! — не то керосин. Нитки промаслились и загораются от огонька спички. А спички были очень дорогим добром.
У мамы еще до войны была привычка — спички, свечи и соль покупать впрок. Маме в наследство от бабушки достался большой деревянный бочонок. Он был выдолблен из ствола березы, с крышкой. В нем хранилась соль. Туда могло вместиться до четырех килограммов соли. Ели мы мало, и расход соли был небольшой (это и хорошо, и плохо, потому что мы сильно голодали).
Чтобы как-то решить вопрос с едой, мама отправляет меня на Основу — окраину города — узнать, живы ли бабушка (бывшая свекровь), золовка Шура и племянница Галя, двадцати трех лет. Это было в январе 1942 года — как раз заканчивались рождественские праздники. Я и до войны всегда гостила у бабушки в зимние каникулы. Мама думала, что если они живы, то я у них и поем.
Ослушаться маму я не могла. Если она сказала что-то сделать — то об отказе не может быть и речи, послушание у нас было беспрекословное.
А мороз на улице ужасный. Не хочется выходить, двигаться… Я и дома-то замерзла, а как на улице? Но я одеваюсь. В матерчатые коротенькие ботики на резиновой подошве накладываю старых газет (это добро в кладовке еще есть) — так будет теплее. На мне и нижняя, и верхняя одежка — только хлопчатобумажная, шерстяных вещей нет. «Мехов» у нас тоже нет. Пальтишко «на рыбьем меху» — чуть-чуть ваты, пальто короткое и довольно изношенное — я из него выросла. На голове капорок из хлопчатобумажного ватина в два слоя (и варежки такие же) — мама сшила. Капор — это шарф, сложенный вдвое и сшитый по голове — по затылку, концы — это и есть шарф. Это был наряд — но не по зиме 1941–1942 годов.
Оделась. Вышла. На улице никого. Я иду как автомат. Дома — и уцелевшие, и разрушенные — в инее. Все кругом бело. Тишина. Город, а тихо. Мне страшно. Вокруг раздается только скрип моих шагов по чуть утоптанному снегу. Улицы завалены сугробами, и лишь кое-где вытоптаны тропки. Зима малоснежная, зато морозы адские, и все кругом заледенело.
До бабушки на Основу — окраину Харькова — идти долго. В мирное время — на трамвае полчаса. Сколько же я буду идти? На улице ни машин, ни людей — или я их уже не замечаю?
Я шла и шла. Одолев улицу Кузнечную, вышла к мосту на улицу Грековскую. Старого моста через реку Харьков нет, сделан деревянный мост. На мосту немецкий патруль. Рядом с мостом — тропинка по льду. Как идти? Спуск заледенел, а я уже плохо вижу вдаль. Если идти по реке — путь короче. Но патруль может принять меня за партизанку — и пули не миновать, или повесят. Лучше иди мимо патруля по мосту.
Пронесло (мозги пока работают). А ведь недавно — соседки сообщили — на Рыбном базаре мальчишку лет четырнадцати повесили, с табличкой: «Партизан». А на Грековской у хлебозавода мальчишке двенадцати лет отрубили кисть правой руки — за то, что он с голоду украл у немцев буханку хлеба.
Утренняя серая зоря сменилась днем. Небо сиренево-розовое. Все кругом как будто мертвое. Широкая и длинная улица Москалевка мне казалась бесконечной. (Вообще-то она Октябрьская, но в народе — Москалевка). Я иду и вспоминаю, как я бывала у бабушки и тетушки Шуры.
До войны я дважды в году бывала у них: две недели на летних каникулах и на зимних — с Рождества по сочельник. С чьей стороны были организованы эти посещения, я так и не узнала. Ведь мама с бабушкой и тетушкой Шурой были в ссоре из-за моего отца: в его смерти они обвиняли мою маму. Но на Основу я ездила с удовольствием, я любила там бывать. В доме тетушки было спокойно, очень уютно. Меня очень любила бабушка: она не заласкивала меня, а просто сильно любила сердцем, хоть я и похожа больше на маму, чем на отца.
