В дальней комнате ее квартиры (она была то ли залой, то ли гостиной) в простенке меж двух высоких светлых окон стоял небольшой туалетный столик — деревянный ящик, покрытый длинной белой скатертью до пола. Нижний край скатерти украшала полоса вышивки красно-черным крестиком. В ящике хранилась сезонная одежда. На столике располагался миниатюрный зеркальный трельяжик, перед ним стояли флаконы и флакончики оригинальных форм совсем недешевых духов и одеколонов, лежали расчески, пудреницы, тюбики — «карандаши» — губной помады. От столика распространялся еле уловимый, тонкий, необычайно притягательный, приятный запах. Над столиком меж окон висела большая картина — портрет украинского поэта Тараса Шевченко в широкой раме. Комната была очень светлая, и портрет сразу бросался в глаза, еще с порога, как входишь в квартиру, через анфиладу кухоньки и спальни. В вечернее же время, когда включали лампу под абажуром из шелка мягкого, розовато-чайного цвета, портрет как будто бы оживал: как будто вот-вот поэт выйдет из рамы и заговорит, а его живые глаза подмигнут. Тарас был в тулупе и в смушковой шапке. Мне все время казалось, что ему жарко, и он выйдет и сбросит шапку и тулуп. Так мне, девчонке, тогда казалось. Был ли портрет литографией или был написан маслом, каким художником — я не сообразила тогда узнать ни у бабушки, ни у тетушки. Но портрет был необыкновенный и смотрелся на том месте очень выгодно.
В углах комнаты стояли две одинаковые чернолаковые тумбочки-двойняшки, высотой около полутора метров. Будучи малышкой, я, бывало, подолгу могла любоваться этими произведениями искусства резьбы по дереву, подолгу стояла то перед одной, то перед другой тумбой, трогала пальчиками. А когда чуть подросла — бабушка доверила как-то мне вытереть пыль со всех их деталей и завитушек. (Взрослой мне очень хотелось узнать, кто вырезал этот шедевр, из какого дерева, на каком станке). Как же я любила эти тумбы!
А на тумбах красовались две замечательные скульптуры цыган, высотой около 70 см. Они были выполнены из папье-маше. Цыган играл на скрипке, а цыганка била в бубен. Оба черноволосые, смуглые, в ярко-красных, зеленых, розовых одеждах. Цыган был в лаковых сапогах, а цыганка — босая. Цыган был суров лицом, а цыганка улыбалась, плясала и била в бубен. Как же не стоять часами пред такими скульптурками?
На одной из стен в комнате висели две картины: на одной — букет голубых васильков и ромашек с колосками ржи, а на второй — алые — чудесные, как живые! — маки с сизо-зеленой листвой. Скатерть на столе была вышита гладью. Как просторно и красиво было у тетушки в этой комнате!
А бабушка доставала из своего сундука объемистые фолианты А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова и Н.В. Гоголя. Что за чудо было читать Гоголя в каникулярные дни! Как бабушка любила меня и как горевала, что я расту без отца — их всеми любимого Тосика!
Тетушка Шура — она же моя крестная — принимала меня как должное, в первый же день заказывала бабушке мои любимые блюда — вареники с вишней или вишневый суп и другие любимые мои блюда. А в другое время от худобы меня откармливали мамалыгой — кашей из кукурузной крупы и заставляли есть, порой со слезами, другую еду — жгуче перченую, которую они очень любили.
Времени много, и надо идти быстрее. А вдруг я никого не застану на Кривомазовской — улице, где живет бабушка? И нужно будет успеть до комендантского часа вернуться.
Вот и мост у завода «Свет шахтера». Старый также разрушен, новый — деревянный. Этот мост — через реку Лопань. В Лопань вливается река Харьков. А совсем рядом Лопань вливается в Уду. Там мы летом часто купались с бабушкой у плотины на Уде. Уда добежит до Северского Донца, далее — Дон-батюшка и Азовское море.
На мосту опять патруль. Мне уже все равно: иду через мост. Я замерзла окончательно, и мне уже все безразлично.
Пытаюсь побежать — ноги плохо идут, я их не чувствую. Вот и поворот на Кривомазовскую. Обхожу кирпичное здание магазина (а он работает!). Но — скорее к бабушке, к бабушке! Как они? Живы ли? Улица засыпана снегом, трамвайной линии не видно. Во дворе никого. Калитка, как и прежде, скрипит. Чуть видна тропка к крыльцу — значит, кто-то тут есть. Вхожу на остекленную верандочку, открываю дверь…
Бабушка, с радостью в глазах при виде меня, но в то же время испуганно, быстро метнулась ко мне, берет за руку, уводит в уголок к печке. Глаза у нее печальные, шепчет: «Вика, у нас на постое немцы, нас не спрашивали, хотим ли этого. Они в передней комнате, два офицера. Шура работает кассиршей в магазине, у хозяина. Галя с Олей ушли на менку вещей и пропали… Их нет уже третий месяц. Мы не знаем, что с Галей. Шура каждый день плачет, и я тоже. Немцы топят в комнате, потому тепло. Но ты уходи скорее, я скажу им, что была соседская девочка. Шура еще не скоро придет домой».
