Декабрь 1941. Мы голодные и начинаем пухнуть. Но жить надо! Где добыть еду? Мама как-то пошла на Рыбный базар и продала свою горжетку. Горжетка была модной в 30-е годы — это цельная шкурка лисы или песца с лапками, мордочкой и хвостом, снизу подшивалась ватином в районе туловища, и сверху — шелковой подкладкой. Носилась она на пальто как воротник или на платье как украшение — она была съемной. Иногда в кинотеатрах, в театрах можно было увидеть нарядно одетую женщину с накинутой на плечи горжеткой.
Мама горжетку берегла и одевала всего два раза. Выручив за нее деньги, она принесла два стакана немолотой пшеницы. Я взяла нашу древнюю — прабабушкину, давно не бывавшую в работе кофемолку и, засыпая в нее по две-три ложки зерна, долго, медленно, занудливо молола пшеницу в муку. Мама где-то раздобыла закваску и испекла тогда впервые не то булочки, не то лепешки. И с той поры она оставляла на следующие разы столовую ложку теста — закваску (дрожжей-то и в помине не было), и было страшно, если кто-то от голода и эту закваску вдруг съест.
Я все молола, когда мама добывала где-то стакан зерна. Из стакана зерна, если плохая пшеница, получался один с четвертью стакан муки. А бывало, но редко, что получится полтора стакана муки. Вот был праздник! А вещей на продажу становилось все меньше и меньше.
Фронт от Харькова отодвинулся далеко. Где он проходил, мы не знали — слухи разные ходили. А голод одолевал все больше. Кто-то сказал тете Жене, что можно ходить к немецким кухням — собирать картофельные очистки. И мама, одевшись в старое драное пальто, повязав по-старушечьи платок, вымазав лицо в саже, шла к таким ближним кухням в сумеречное время и собирала очистки. Иногда она приносила толстые очистки, которые еще можно было поскрести, очистить чуть-чуть — тогда «картофельные зразы» были посветлее. А уж если очистки были тонкие, то и «зразы» были черные и по вкусу — как резиновая подошва. Но мы ели и были рады, что хоть что-то едим. Алика трудно было уговорить, но все же он ел. А бывало, что и обратно его выворачивало…
Комнаты до войны пахли живым, теплым жильем. Заглядывало солнышко. Сейчас же в комнатах стоит сырой, затхлый запах. Воздух тяжелый. Сыро, сумеречно. Печку мама топит редко: угля и дров осталось очень мало. Угол, где стоит этажерка с книгами и моими учебниками, а в Новый год всегда стояла елка, теперь до самого потолка покрылся темно-зеленой плесенью. Теперь бы буфет передвинуть к стенке между окнами — и тепло от печки не задерживалось бы уже за буфетом, а хлынуло бы в комнату. (До войны с помощью буфета и голландки мама искусственно разгородила бывшую барскую кухню на столовую и маленькую кухоньку). Когда мама купила буфет, то дома у нас его устанавливали четверо мужчин. Хорошо еще, что он разбирался на верхнюю и нижнюю части. Но, увы, буфет не сдвинуть нам самим, и тепло от печки не достигает комнаты. В спальне и того холоднее: туда тепло почти не доходит.
Хорошо ли, плохо ли, что стены в старом доме толстенные? Сейчас они уже отдали тепло, накопленное жарким летом, и теперь накапливают холод из-за страшных морозов. От стен очень холодит.
В доме тихо: малыши Илунька и Алик игрушками почти не играют, а все время спят. Темень наступает быстро. Хочется спать, спать, спать… Вот только голод не давал уснуть крепким сном, — голод мучил воспоминаниями о еде.
Как хочется есть — и спать, спать, спать…
Еще в конце ноября 1941 года тайком к нам приходил отчим и принес мешочек чечевицы. Какие вкусные каши варила мама! Чечевичины — я впервые видела эти бобовые — величиной с плоскую горошину, блестящие, темно-коричневые. В ладошке они скользят — того и гляди убегут, выскользнут все до единой.
Каша кончилась, все запасы довоенных круп закончились давно. Да и невелик он был — ведь собирались эвакуироваться. Но… остались: малыши заболели.
На днях Илунька, сидя на подоконнике и глядя на улицу, говорит: «Мама, дядька понес целый мешок чечевицы».
— «А почему ты думаешь, что он понес чечевицу?» — спрашивает мама. «Знаю», — ответила сестренка. Ей так хочется есть — и хочется именно чечевичной каши! Ох, эта зима 1941–1942 годов!
Милые, родненькие мои сестричка и братик! Илуньке в сентябре исполнилось семь лет, а Алику в октябре — шесть. Они не капризничают, не плачут, а терпеливо ждут еды, которой все меньше и меньше. Малыши сильно переболели в начале 1940 года, лежали в больницах. Мама металась после работы по двум больницам, которые находились в разных районах города. Илуньку чудом спасли в клинике при Харьковском НИИ новейшим лекарством — сульфидином — от инфекционного менингита. Алик лежал в больнице со скарлатиной, потом и Ила окажется там. Обо мне маме некогда было заботиться, а я все болела бронхитами. Только стали приходить в себя — а тут война!..
