О моем отчиме, отце малышей, вестей не было. Глухо. Пропал еще с февраля 1942 года. Мама тогда же пешком ходила на Основу — к отцу отчима, но о Николае Освятинском ничего не узнала. А вот о младшем сыне старика — Владимире — узнала, что тот стал крупным начальником на фронте, на Уральском направлении, — служил в наркомате путей сообщения.
Наши ближайшие соседи Маньшины были семьей кляузной, коварной, приносили окружающим беды в семьи. Главу семьи в нашем дворе жители меж собой дразнили «сексотом», его боялись. Еще до войны он засылал в нашу семью фининспектора за то, что мама, при нашей нужде (до войны она была уже с отчимом в разводе), при трех ребятах, иногда подрабатывала шитьем. Маньшины подслушивали у дверей, подсматривали. И в оккупацию о моем отчиме-подпольщике пустили слух, что он предатель. Бойцы из части сибирских гвардейцев, что расположились во всех дворах по нашей улице, на нашу семью посматривали косо. Поэтому с нами едой не делились, и коробка пшеничных супов и мороженая картошка спасли нас от голода.
Освобожденный Харьков начинал, как мог, возрождаться: открывались школы, учреждения. 1 марта открылась и школа № 95. Из трех соседних, переполненных до войны, школ в седьмой класс пришли только семь учеников: шесть девочек и один мальчишка. Школа № 95 чудом уцелела во время оккупации, хотя и стояла без стекол. Там, где немцы пытались приспособить помещения под свои нужды, окна были залатаны фанерой.
На улице весна, а в здании ледяной холод. В учительской (там же и кабинет директора) стоит буржуйка, труба дымит в фанерную форточку. В классах из-за фанеры полумрак.
В школу мы бежали с радостью: радость — что нас освободили, радость, что снова можем учиться, усиливалась еще и тем, что мы осознанно тянулись к знаниям; понимали, что могло бы нас ожидать в рабстве: нечеловеческие унижения, насилие или смерть в концентрационных лагерях, а то и в «душегубках». Но холод пронизывал до костей, не считался с нашим восторгом от свободы.
На третий день учебы на переменке мы решили погреться — поиграть в пятнашки. У нас эта игра называлась «в квача». И началась радостная кутерьма! Она окончилась для меня печально.
Бегали друг за другом по проходам между партами, отбрасывая крышки у парт (такие были тогда парты). Кто-то вскочил и побежал прямо по партам. Как раз была моя очередь пятнать. Погнавшись по партам за Игорем, я оступилась и упала в проход между парт, а носом — о ребро столешницы парты. Из носа хлынула кровь… Враз наступила тишина. Ко мне подбежала моя соседка, шестиклассница Танюша Чуприна, — она тоже «грелась» у нас в классе — и Лида Кошелева, с которой я познакомилась недавно. Они подхватили меня и подняли. Я и до этого уже слабела зрением, а тут и вообще ничего не видела: задрала голову кверху, чтобы остановить кровь. Тяжелый головной платок сполз с головы. Таня и Лида повели меня домой.
В последующие дни я лежала дома с опухшей физиономией. У меня и так начиналась близорукость, а тут от глаз — одни щелки. Врача не вызывали — было не до меня: враг снова теснил наших, через центр города снова летели снаряды с визгом и шипением. Враг снова входил в город. Соседка, мама Тани Чуприной, рассказала: «Помните на площади Тевелева рыбный магазин с аквариумом живой рыбы? Его теперь нет. Там развалины — попал большой снаряд. А в дворовом проезде этого дома погибло 30 человек наших солдат-сибиряков: выезжали на санях, все в белых полушубках, в валенках. Погибли сибиряки». А в военных сводках за 1943 год сообщалось: «15 марта, под давлением превосходящих сил противника, советские войска оставили Харьков».
Так во второй раз враг оккупировал Харьков. Мы опять оказались в лапах оккупантов.
С той поры прошли десятилетия. В 1987 году я ехала из Северодвинска в Харьков встречаться с одноклассниками — через Москву, где гостила у Лили Бабиной (Бродской). Она мне задала вопрос: «Вика, откуда у тебя появился еврейский нос?» Я засмеялась, сняла очки, показала шрам и рассказала ей, что случилось в марте 1943 года. Некому было накладывать швы на мой нос, так он и удлинился. Не до меня было тогда. Хорошо еще, что не сломала.
Весна 1943 года в оккупированном Харькове, как всегда, началась уже в марте. В один день небольшие речушки Харьков и Лопань вышли из берегов и затопили низины городских районов. Водопровод и канализация были разрушены еще с осени 1941 года. Как голод ни глодал город, город жил и что-то ел, и отбросы за зиму накапливались.
В эту пору город был заполнен немецкими войсками — он играл роль глубокой перевалочной базы: измотанные, потрепанные, израненные войска врага возвращались в Харьков на отдых и переформирование. Харьков еще до войны был крупнейшим стратегическим индустриальным и железнодорожным центром не только на Украине, но и в Советском Союзе, а сейчас сюда с Запада поступали свежие силы врага для подкрепления. Город был заполнен немецкими казармами, госпиталями везде, где только еще оставались не разрушенные здания.
