Был яркий солнечный весенний день послевоенного 1946 года. Я шла в девичьей стайке по Сумской улице, возвращаясь с лекций. Громко переговариваясь и смеясь, мы шли, растянувшись шеренгой во всю ширину тротуара.
Со зрением у меня становилось все хуже. Недавно на толкучке я купила себе очки, но носить их стеснялась. В то время «очкариков» считали людьми с большим изъяном.
Мы шли, занятые самими собой, своим миром, радовались долгожданному теплу. Возбужденные, мы не заметили, что у стены, почти на земле, на низенькой тележечке сидел молодой парень лет двадцати трех — двадцати пяти. Ног у него не было — только короткие культи до колен. У тележки лежали костыли.
Когда мы поравнялись с парнем, он молча схватил костыль и с яростью больно ударил меня по ногам. Я вскрикнула. Было больно мне, и больно ему. Мне — физически, а ему — не измерить… Кто виноват? Кто? Сердиться на него я не могла, не имела права. Сознание его беды не позволяло на него обижаться. Я только горько плакала…
Как мы отошли от него — не помню. Девчонки все сразу сникли, замолкли.
Сколько горя и несчастья, война, ты посеяла? Сколько счастья похоронила? Сколько перекалечила тел и душ, проклятая!
Лето 1946 года уже катилось на закат. Я вышла замуж. Нас пока было только двое. С едой по-прежнему скупо, желудок страшно болит. Хочется молока.
Моя стипендия не ахти какая, у мужа — сержантские гроши. Поженились мы перед его демобилизацией, ведь он всю войну прошел, а ему пришлось служить еще три года! Планы на его заработок рухнули. Не помню, как завелись у нас деньги: одна-единственная купюра — пятидесятка. На эти деньги в то время экономно можно было прожить три дня.
Ох, как хочется лакомства — молочка!
Я, схватив стеклянную банку, помчалась к рынку — за мост. Мужичка, приехавшего из пригорода с бидоном молока вечернего надоя, окружало тесное кольцо покупателей.
Наконец я пробилась сквозь это кольцо: в одной руке банка, в другой — пятидесятка. Но тут деньги из моей руки вырывает пьяный калека, матерится и грозит избить меня костылем…
Народ и продавца молока как ветром сдуло — невдалеке показался милиционер, отлавливающий «хитрых» торговцев. Вот в этот момент около меня, «слепой тетери», и оказался инвалид войны. В застиранных, выцветших гимнастерке и галифе, хмельной, злой, он поносил всех и вся.
Вернулась я домой без молока и без денег. Муж молча выслушал меня. «Ладно, успокойся. Хорошо, что не ударил».
Больше он мне о калеке ничего не сказал. Да и что мог сказать, если сам на войне чудом остался с ногами и с руками?
1975 год. Я — проездом через Харьков, остановилась в гостинице. Позавтракав, спешу на свою малую родину — на улицу Кузнечную, где в далекие времена стояло сто кузниц, а при мне — одна, да и та еще до войны была наглухо заколочена — времена меняют все. Вот только война чудом сохранила, не тронула жилые постройки XVIII–XIX веков. Ах, дворик, родной дворик! Как же ты изменился, и все же сквозь новые морщинки проглядываешь тот — довоенный.
В подворотню на улицу Соляниковскую встроена квартира. Там, где стоял ящик-ларь для отходов и отбросов, витал дух гнили, — живут люди! А отбросы — тут же, у сараев, при входе во двор с улицы Кузнечной, да еще и без ящика! Как же терпят этот беспорядок жильцы, особенно те, у кого окна выходят прямо на эту «клумбу»?
Во дворе, где мне всегда мечталось увидеть дерево, растет ясень — у бывшей квартиры Мордхалей, а на теневой стороне — тополь, и под ним — столик со скамеечкой.
А народ уже новый живет. Из довоенного времени остались только четыре семьи, да и то солидного возраста — доживают уже. Ах ты, дорогой дворик! Уже и булыжника почти нет — сплошь желтый песок.
Родные улочки-переулочки Кузнечная, Соляниковская, Подольская, Лопатинская, Плетневский с их внутренними остекленными галереями во дворах, ажурными чугунными воротами, козырьками, балконными оградами и флюгерами! Я обошла, здороваясь мысленно с родным уголком. И вдруг захотелось узнать что-либо об одноклассниках: кто где живет, как сложилась их жизнь?
Бегу по адресу Галки Риссенберг — ура! В их квартире живет сын с семьей, а она сама — в новых районах. Она врач-гинеколог, работает в студенческой поликлинике. Ведь в Харькове — университет и несколько научных институтов, высших и средне-специальных учебных заведений.
Через Милочку Луцкую-Московченко (она стала нашим «центром связи и информации») узнаю про судьбы остальных двадцати человек из бывших тридцати восьми.
