И мы снова пустились в дорогу. Замерзшие, голодные, по морозу. Сколько шли — не помню. Но очень далеко от дома Нели. Пришли — а дом на замке. Ставни закрыты. Бабушки нет дома. Вот тут у Нели слезы хлынули ручьем. «Ах, бабушка, бабушка, где ты?» — плакала она минут пять, стоя у домика. Я не плакала — мои чувства давно отупели, слез не было. Потом мы рассмеялись: «Наелись хлеба с салом».
Успокоилась и Неля. Мы попрощались и разошлись.
И все же Неля не выдержала холода на лекциях, голода, хотя у нас и были хлебные карточки — на 600 граммов! Не выдержала трудностей учебы и вскоре ушла из техникума. Я больше никогда ее не видела. Как сложилась ее судьба — не знаю.
Неля ничегошеньки не знала обо мне. Она не расспрашивала, чья я дочь, кто мои родители, где и с кем живу. А я в ту пору бывала по суткам, по двое без еды: не было денег, чтобы выкупить хлеб. Порыв Нели накормить меня хлебом и салом для меня на всю жизнь остался загадкой.
Мне шел восемнадцатый год. Два года оккупации Харькова отняли у меня два года учебы и мечту поступить в художественный институт.
Я сижу над растушевкой рисунков по архитектурному заданию. Еще необходимо будет выполнить курсовые чертежи в туши и акварели. В комнате очень холодно, на комнатном термометре — шесть градусов. Руки стынут, я уже не замечаю, дрожу или нет. Одна только мысль — рисовать, чертить — спасала меня от постигшего нашу семью горя. Голод, холод мучил бесконечно, мне все время хотелось есть и спать, и я часто укладывалась на диван, проваливаясь в какое-то забытье. Очнувшись, снова садилась за работу. Мне ни с кем не хотелось видеться. Успокаивал только вид красок, кисточек, туши и бумаги.
Двоюродная сестренка Светланка часто уходила из дома. Хотя и она голодала, но была более веселая, хотя и часто плакала по маме и отцу. Меня же Светланка называла за замкнутость «монашкой». Я действительно выходила из дома только на лекции в техникум, да на рынок — что-нибудь продать из вещей и купить еды. Общение с сокурсницей Таней Чуприной я прервала совершенно — сразу же, как арестовали мою маму и тетю Женю. Таня не раз прибегала ко мне, чтобы позвать к себе. Тетя Шура, Танина мама, тоже звала в гости. Таня знала, что я жестоко голодаю и сижу в нетопленой квартире. Они хотели меня обогреть и накормить, но я упорно ни к кому не шла. Чувствуя на себе гнет «отверженных», я все больше уходила в свое горе — молча, без слез. И только учеба спасала меня от полной изоляции от общества.
Вот только соседство двух взрослых сестер и их отца-деда скрашивало мое и Светланкино существование.
Моя мама в ноябре 1941 года спасла старшую сестру Лену, болевшую тифом, ухаживая за ней как медсестра. От немцев удалось скрыть ее болезнь, и их семья не была расстреляна. Ухаживая за ней, мама рисковала своим здоровьем и здоровьем своих детей. Их семья появилась в нашем дворе после того, как сгорела гостиница «Спартак». Они там работали: дед — сторожем, Лена — кастеляншей, а Аня — уборщицей.
Помня это добро, их семья редко, но, как могла, давала мне и Светланке кусочек хлеба или вареную картофелину. Дед опекал нас, чтобы кто-нибудь не покусился на наше скудное добро и нашу честь. Алик и Ила были уже в ту пору в детдоме в Золочевском районе. Мы со Светланкой наведались к ним лишь один раз, да я еще раз к ним одна ходила. Тогда, зимой, я, заблудившись, чуть не замерзла в поле и чудом спаслась от волков.
Так прошли два месяца. От наших мам начали приходить первые письма из Сибири. Подходили уже и новогодние праздники. Наступал 1945 год.
За два дня до Нового года ко мне пришла Таня.
