«Вика, почему ты не хочешь приходить к нам?» — «Знаешь, я все занята учебой». — «Неправда, это не причина. Скажи, почему ты не хочешь идти к нам? Мама волнуется, что мы чем-то обидели тебя». — «Нет, Таня, ничем вы меня не обидели, просто при виде пианино мне становится невмоготу — видеть веселье. Мне больно оттого, что мы не виноваты, а у нас все отобрали, когда забрали маму. Особенно мне жаль пианино и прабабушкину гостиную мебель: она была так красива со своей резьбой… У нас отобрали семейную реликвию. Отобрали красоту. Я любовалась этой резьбой на столешнице гостиного столика — листьями клевера… Я представляла себе, как мастер сначала рисовал, а потом тонким резцом вырезал рисунок. Это же искусство, а его у нас отняли. Я не могу, мне трудно без этих вещей — часов, буфета, гостиной мебели. Я с ними жила, я с ними росла. Вещи также воспитывают — они живые — любовь к красоте, к изящному, помогают делать дело красиво. Ведь я хотела быть художником, а война все перевернула. Маму отняли. А мама тоже воспитывала у меня любовь к красоте. Мама была мастерицей украшать дом. Она из бронзового подсвечника в готическом стиле соорудила настольную лампу… Мне, Таня, трудно идти к вам. У вас дом не разорен, не нарушен. Лучше я дома, в комнате тети Жени буду. Тут, к счастью, кое-что от тех времен еще сохранилось. Как-то еще пожалели нас, не все вещи забрали, а то все в нашу сторону пальцами тыкают, что мы — изгои. Спасибо, Таня, за заботу, но из-за меня и вам может быть плохо». — «Ладно, Вика. И все же пришла бы ты к нам, мама звала».
На второй день Татьяна Чуприна снова пришла.
«Вика, знаешь, у меня есть два пригласительных билета на новогодний бал в Оперном театре. Пойдем со мной, я тебя очень прошу. Не сиди дома одна, идем со мною, идем!»
Голод, холод, тоска по разрушенному домашнему очагу, тоска по отданным в детдом сестренке и брату, по маме и тете очень угнетали. Скрепя сердце — а не предаю ли я маму и тетю Женю? — я все же согласилась. «Уговорила, я пойду с тобой, если ты будешь танцевать только со мною, — ведь ты дружишь с Зоей. А как она на это посмотрит?» — «Я ее уговорю как-нибудь. Ведь у нас там будут еще подружки». — «Ладно, я пойду».
«А что надеть? Это ведь праздник, новогодний бал!» — думалось мне весь день. Что надеть? Ведь и вся-то одежда у меня была, что на мне: бархатное платье, переделанное из маминого. Хоть я и голодала, но возраст брал свое — за год я сильно подросла, повзрослела. Не знала, не понимала еще своим детским умом, что пополневшая фигурка — это припухлость от голода. Десны кровоточили, пухли, налезали на зубы…
Я взяла лезвие бритвы, продезинфицировала над коптилкой и, сидя перед зеркалом, их чуть-чуть «подровняла» — подрезала. И из-под припухлых десен появились зубы.
На ногах у меня сапоги — туфель нет. Но Таня сказала, что в Опере не особенно тепло, да и сейчас модны сапоги с отвернутым верхом; особенно модно, если этот отворот белый, — шик! А верх шика — когда на отвороте сбоку болтаются кисточки из тонкой кожи. Но у меня сапоги были самые недорогие — кирзовые, черные. Продала кое-какие книги, купила сапоги. Не модные, зато ноги в тепле — не босиком.
Бал начинался в семь часов вечера. Татьяна зашла за мной. У нее в сумке были черные туфельки, завернутые в газету. И все же я сомневалась, хорошо ли делаю: мама в Сибири в лагерях, а я иду на бал.
Татьяна почувствовала мое настроение: «Знаешь, ты маме сейчас ничем не поможешь, но нельзя себя хоронить заживо, когда тебе лишь семнадцать. Моя мама говорит, что все соседи о вас горюют, рады, что ты учишься, так что никто тебя не осудит. Одевайся и идем».
Собрались быстро. До Оперного театра от нашего дома идти минут пятнадцать. Мороз подгонял.
В фойе театра, здание которого чудом не пострадало от бомбежек, было полно народа. Оркестр играл популярные модные танго, фокстроты, вальсы.
Оккупация сблизила меня с Татьяной, мы подружились. Обе блондинки, но мои волосы с бронзовым отливом и волнистые, а у Тани — соломенного цвета и прямые. Таня выглядит старше, хотя и моложе меня на год. Мы были совершенно разные, и все же нас принимали за сестер.
Не успели мы войти в зал, как к нам подошла стайка парней нашего возраста. Среди них выделялся паренек, похожий на цыгана. В нем чувствовалась энергия и сила. Он явно был вожаком. Его черные глаза сверкали антрацитовым блеском.
Неожиданно он появился передо мной: «Пойдем потанцуем?» — обратился он ко мне без всяких церемоний. «Нет, я не могу, я буду танцевать с подругой», — ответила, чуть оправившись от растерянности, я.
Я шла на бал с тем условием, что со мной все время будет Таня. Мне было неудобно бросать ее, оставлять без партнерши. Так и не пошла я танцевать.
Парень отошел от нас с угрозами: «Смотри же, я тебя еще на улице повстречаю. Берегись, принцесса!»
