Меня принесли в пелёнках. Мама оставила старшую сестру, ушла в магазин. Лёгкая, красивая. Мама моя.
Атомная энергия материнской любви.
Я расплакался. Сестра стала качать, успокаивать. Кроватка опрокинулась, и я мгновенно успокоился.
Так рассказывала сестра.
Было ли это каким-то особенным знаком в самом начале моей жизни?
Всё это время я лишь помнил о том, что родился в Киеве. Потому что вскоре переехали на другую реку. Там тоже был большой мост, но другой.
В школе гордился, когда задали на дом – запомнить отрывок из гениального Гоголя: «Редкая птица долетит до середины Днепра…»
Кажется, запомнил с одного раза. Очень легко и радостно, потому что вспомнилась живая артерия реки, не надо было напрягать память, чтобы представить её, хотя и был я совсем маленьким.
Настоящее потрясение происходит на генном уровне.
Это же – про меня. Я знал, что есть это постоянство, которым можно гордиться, Киев. Вспоминал, гордился, но эта память была абстрактной. Как пальцем ткнуть в пустое брюхо пробитого глобуса.
Теперь родина меня позвала.
– Настало время возвращать долг, Володимир! Ибо сказано в Апокалипсисе, и стало пророчество пронзительной реальностью случившегося: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь», и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Откр. 8, 10-11).
Ведь слово «чернобыль» и означает «полынь»…
– Вот он – я, нэнько, мамо! Весь перед тобой! Вернулся я на родину. Не когда благостно, а когда смерть пропитала воздух вокруг. Я – твой! Скажи, что надо сделать ещё, чтобы не было тебе так больно! И страшно за детей твоих! Я и младенец – вновь родившийся сейчас, младенец, зависимый от матери, питаемый ею, подчинённый её воле. От этого зависит моё здоровье, здоровье многих, разных людей и вся жизнь – потом.
Я рождаюсь заново, стою на вершине кургана, пытаюсь понять – кто же я теперь?
Вижу с холма в Чистогаловке – Южный мост. Через плазму текучего марева жаркого дня, перенасыщенного радиацией. Отец строил его фермы тяжким трудом, чтобы я смог на родину вернуться. Красивый, прочный, многопролётные конструкции легко и надёжно над водами летят.
Днепр – блеснул зеркалом широкой воды, поманил лучиком надежды, прохладной глубиной тайны.
Киев, Киево-Печерская Лавра, купола соборов, поражённые невидимой глазу гибелью.
Каштаны, застывшие в горестном тумане катастрофы.
На огромной высоте облако смерти ринулось к Киеву, ведь «роза ветров» именно в ту сторону направлена, но оттолкнулось от стен Лавры и понеслось на Скандинавию, Арктику.
Помощь небесная спасла. А перед этим за два года было в Чернобыле пять локальных аварий, более шестидесяти отказов техники, но режим секретности запечатывал уста и дарил благодушие.
Перепуганные чиновники долго не решались доложить Горбачёву о трагедии. Он был в театре.
Шведы первыми оповестили мир о взрыве 30 апреля и моментально стали эвакуировать людей из опасной зоны, решив лишь потом выяснять причины.
Советские газеты «отметились» коротенькими информушками о случившемся: дольше хранить молчание было подозрительно.
Чтобы убедить мир, что всё «по плану», опасности нет – провели первомайские демонстрации.
Весёлые демоны идеологии.
Наготове стояло 2600 автобусов, 4 поезда.
Дал «добро» народу генсек Компартии.
Тридцать семь часов летучая смерть гуляла и бесчинствовала в Припяти, окрестностях, пока не «благословил».
Только после этого началась эвакуация.
Всё это время люди облучались, заражались радиацией. Шли мамочки через «рыжий лес», коляски с детьми катили, спешили, дыхание перебивая.
Наказание пришлось нести, как всегда – безвинным.
Лития, моя молитва вне стен Храма. Услышь меня, нэнько.
Ведь отсюда до Киева – сто километров, но другим взором гляжу я теперь на родину мою, надеясь и работая.
Не смогу я пройти по этому мосту.
Он для эшелонов, грузов.
Здесь место моё сейчас и дело моё, вместе с другими.
– Пора, товарищ лейтенант, – время, – напомнил Пётр.
Я спустился с холма.
– Ну, что там хорошего, товарищ лейтенант? Москву не видно? – спросил Полищук.
– Нет. Москву не видно, хотя все на неё смотрят, сами мало что решают. С родиной пообщался. Подумал немного. А то всё гоним, гоним круглые сутки. А Рейхстага – не видать!
– Я тоже на родину вернулся. Сказала – надо! Я… меня, нас всех… И я – вернулся. Разве откажешь! И военкомат здесь ни при чём! Формальность, пустое. Жил бы здесь и не тужил.
Смеётся белозубо Полищук. С ним всё ясно – Полищук, значит, полесский.
– Бойся желаний – они исполняются, – говорю ему, замолкаю и думаю: – Я не смог привыкнуть к виду выселенных деревень! – Вдруг явственно понял, что же так отвлекало в привычном, тяжёлом, изнурительном и каждодневном.
Пётр молчит, хмурится.
Мы возвращаемся. Едем к КПП третьего сектора.
Въехали в лес. Три фигуры, как по команде, с дороги развернулись – спешат в чащу, не оглядываются. Мужчина пожилой, парень. Пацан худосочный между ними. Кожа у всех белоснежная, как ножка у молодой сыроежки.
