И будешь торчать идолом, истуканом, божком каменным среди растительного буйства, существующего вольняшкой без людского несообразия и вмешательства в самое запредельное.
Или ещё вариант – взорвёшься от разрушения внутренних связей, развалишься, как бочка, потерявшая стальные обручи-скрепы, распылишься атомами, станешь энергетическим планктоном для космоса, инопланетян.
А рыбы в реке – обычные с виду, только кушать их не надо.
Здесь у нас в чистой зоне банька. Оборудовали из проварочной камеры. Тесновато, два-три человека за раз, больше не войдёт. Двери задраишь, терпишь во влажном пару. Хорошо!
Веришь, что всё грязное из тебя – вон. И ещё веришь в то, что истинно уверовал, ведь только так будет польза. Ибо сказано про слепых: «Воздалось им прозрение по их вере».
Вот лейтенант в баньке помылся, переоделся во всё чистое, как на парад или в последний бой. И ушёл за штабную палатку, подальше. Один. Думали – скоро вернётся, потом забеспокоились – что-то долго парится. Не угорел ли?
Банька всё время в рабочем состоянии. Круглые сутки в ней есть необходимость.
Потом кинулись искать…
Не выдержал. Дрогнул.
Двое детей у него, где-то далеко. Там, где чисто и не опасно. Всего неделю прослужил. Прибыл на замену. Офицеров меняют персонально. Рядовой и сержантский состав – списком.
Я сдавал ему дела. Обучал разным премудростям. Как выжить в здешних условиях. Он внимательно слушал, задумчиво кивал, что-то помечал в блокнотике. Аккуратный, подтянутый, высокий. В солидной организации работал, за границей бывал в командировках. Проговорился, мол, подсидели его, потому сюда и отправили и уже вряд ли назад возьмут. А место – «хлебное».
Это как карточку потерять в блокаду.
Похоже, это его больше всего расстраивало. И взгляд – застывший, леденистый. Холод его уже начал студить.
Не хотелось ему в глаза заглядывать.
Молчит, молчит. Слова из него не вытянешь. Потом вдруг снова про работу свою.
А мне надо ехать. Начштаба полка уже все бумаги к отправке «сложил». Как теперь со мной?
Может быть, вот сейчас вернёмся, приказ и – на станцию!
И – домой! Ждал этого дня, отгонял нетерпение. Работал. И теперь ничто во мне не всколыхнулось от этой новости. Только усталость. Обыденно. Прошло то время, когда это очень напрягало, волновало. Попривык? Нет, втянулся в необходимость и согласился с таким порядком вещей.
Нет, что-то всё-таки мешает принять полностью это утверждение.
Главное ощущение – устал.
– Пётр, разворачивай. К блокам, – приказываю водителю.
– Маршрут?
– На Янов.
Поворот направо. У нас все допуски-пропуски. Летим безостановочно.
Еду прощаться.
Вот они, блоки, все четыре, выстроились перпендикуляром к реке. Припять блеснула впереди, ослепила, притушила зрение.
Зачем? Куда летим мы? Подвергая опасности себя, подчинённых. Не страшно, и кайф эйфории, как прежде, не приходит. Только смертельная усталость.
И вновь, вновь тянет что-то уточнить в замерах, и не верится, что это может быть так убийственно.
Эх, нет старлея из штаба сектора! Он умеет зарядить обстановку весёлым ознобом риска!
Хочется запомнить больше, взять с собой, заполнить по максимуму ячейки памяти, как соты в улье к Яблочному Спасу!
Скоро, скоро – Яблочный Спас. После строгого поста. Лето на закате.
Вряд ли сюда вернусь. В ближайшее время уж точно.
Может быть, поэтому сейчас даю команду возвращаться в Зону?
– Давай к холму, к Чистогаловке.
Экипаж остаётся в машине, на своих местах. Лезу на холм. Довольно высоко и круто. Лезу, карабкаюсь. Стою, и во мне крепнет уверенность, что подо мной курган, в глубине которого погребён князь, и конь, и утварь, и меч, рядом благородные воины свиты в богатых доспехах.
Прекрасный вид. Деревья расступились. Вот он – раскуроченный, жалкий бок взорванного корпуса, вместившего в себя семьдесят пять Хиросим.
Останки машинного зала. Именно – останки, как о погибшем человеке.
Оператор главных циркуляционных насосов, дежуривший в ту смену, не найден.
Только памятная табличка с именем.
Засыпать бы останки четвёртого блока, похоронить, чтобы и трубы не было видно. Песка в реке хватит! И забыть про этот высоченный холм на тысячи лет.
Где-то там, правее, впереди – Киев. Родина моя! Отец строил Южный железнодорожный мост, а тут и я появился, ворвался в лихорадку буден первым криком, изменил привычный ход вещей.
Отцу тогда было, как мне – сейчас. Немного за тридцать. И были потом другие мосты в его и нашей семейной жизни.
Большие: через Волгу, Урал. Могучие плечи рек.
Но этот – первый.
И я тоже – первенец.
Снова эта мысль вернулась ко мне.
Начало долгой работы отца с горячим железом мощных заклёпок, высокие, ажурные пролёты. На крепких опорах-ногах шагает мост через синее пространство большой воды, между далёкими берегами.
– Это не страшно? – спрашивал я его, повзрослев.
– Храбрость без знаний – безрассудство. Пшик. Пустой риск, погибель. Чтобы закрыть собой амбразуру, хватит одного мига, и всей жизни станет мало. Бездна мгновения. Такой он огромный, этот миг, поэтому надо быть личностью.
Он был немногословен, разговаривал негромко. Немного сутулился от работы с тяжёлым железом.
