Однако прошло время.
Жена в больнице, дочь далеко.
Спал я спокойно до какого-то момента, пока однажды, в пустой квартире, явственно не ощутил, что на пороге спальни кто-то незримо присутствует, и стоит закрыть глаза, как невидимка начинает бесшумно двигаться ко мне.
И вроде бы на Андрея Карягина похож?
Я мгновенно открывал глаза, таращился в темноту. Она казалась подвижной, молчание – опасным.
Зачем пришёл и чего хочет от меня ночной незваный гость? Продолжить давешний спор?
Возможно, опытному психологу это не показалось бы странным, но я в ту ночь долго не мог уснуть. Лежал, вспоминал. Пытался оглянуться туда, где провёл почти три месяца, самых первых после катастрофы.
Память подсовывала лишь внешние приметы разрухи, беды, но что-то главное оставалось, манило и вызывало острое желание вернуться к этому…
Невысокого роста, белобрысый, заметно, кривоногий. Сразу запомнился голос – высокий, тонкий, заставляет оглянуться.
Так кричат дети, чтобы взрослые их не бросили одних.
Сержант запаса. Он был знаком с радиацией по срочной службе.
Это было важно там, особенно вначале.
Он упал тогда на землю, в пыль.
Это было дико и странно: лежит взрослый мужик, заходится в крике.
– Не поеду я никуда! Летёха, ты, что ли будешь кормить моих пацанов!
Голос визгливый, неприятный.
Рутинная, каждодневная работа войны.
Там была война. Вкрадчивая, невидимая, но страшная не всегда явленной опасностью.
Обязанности простые: вышел из машины, включил дозиметрический прибор, замерил уровень, записал, сделал отметку на карте.
Дальше поехали.
Что же здесь героического?
В лагере, после возвращения, шёл живой обмен текущей информацией – какой уровень «отловили» в очередном выезде в Зону.
Ветки деревьев гнулись от обилия плодов, бесполезно погибали, потому что даже птицы их не клевали. Они улетели, спасаясь. Им дано почувствовать незримую опасность.
Или мне казалось так, потому что было не того, чтобы наслаждаться их песнями?
Потом оказалось, что самое страшное прячется в косточках, семечках. В пору цветения радиация притаилась внутри, а мякоть безвредна.
И вернулись звери, птицы в обезлюдившую зону.
Вскоре Андрею стало обидно, что он в стороне от общих интересов. Кухня место тёплое, но не всем оно на пользу в течение длительного времени. Ведь рядом происходит настоящее.
Постепенно и он стал проситься в разведку. Надо было карантин заканчивать. Несколько раз проверили, решили, что можно отправлять, тем более что людей очень не хватало.
После возвращения он позвонил, договорились о встрече. Примерно год прошёл.
Я даже слегка обрадовался.
Общаться с ним было интересно, я это отметил ещё там, в Зоне. Он был начитан, имел своё мнение и явно был знаком с самиздатом.
Продолжать знакомство мне было интересно. Всплывали в мысленном диалоге с ним какие-то доводы, аргументы нашего постоянного спора – там. Звонок Андрея и приглашение на междусобойчик было отчасти неожиданным, но я сразу согласился прийти на встречу.
Когда ехал к нему, понял, что ждал этого звонка, готовился, не отдавая себе отчёта.
Какой-то внутренний диалог с Андреем присутствовал во мне.
И сейчас – тоже.
Осень. Свежо. Кольцо «четвёрки» троллейбуса, пустынная дорожка в гору, потом вправо, к бирюзовому на фоне соснового леса стеклянному кубу киностудии.
На проходной меня не пускали, Андрей прибежал без куртки, выговаривал резко и громко охраннику. Я показал паспорт, оформили пропуск.
Шли к нему на работу, были рады встрече, смеялись, настроение отличное.
Ему звонили в разгар нашего застолья, он заправлял в проектор очередной кусок отснятого материала, в зале сидела киногруппа, обсуждала монтаж будущего фильма. Иногда долетали громкие голоса спорящих.
Мне показалось, что мы вместе с Андреем тоже монтируем будущий фильм, проговариваем раскадровку, сцены из того, что нам обоим хорошо знакомо, но отношение к этому у нас различное и часто – спорное. Даже на повышенных тонах временами говорили.
Мы вспоминали Зону и строили декорации «Невидимого града Китежа» на фоне мощного звучания оперы Римского-Корсакова.
Завораживающее сумасшествие полёта классической музыки делает и слушателя сумасшедшим.
Нам хотелось тождественности восприятия той непростой обстановки, но каждому она виделась по-своему.
Нет, он не оправдывался за тот поступок. Хотелось сказать – позорный, но я назвал его нейтрально – пацифистским.
А он говорил, что надо было всем взяться за руки, упасть и никуда не ехать. Я возражал – кто же тогда будет выгребать весь этот говносрач радиации? Опять – зэки? Он возражал резко, что серьёзным делом должны заниматься профессионалы, а занимаются необученные ополченцы, в очках с шестью диоптриями, и история с «пушечным мясом» повторяется. Ущерб от этого многократно увеличивается.
Да, мы попали туда, не будем углубляться, как и почему, но это не значит, что надо лечь на землю, раскинуть руки и лежать, тихо умирать и ждать, когда появится профессиональная подмога и чудесным образом изменит ситуацию.
Найди в себе мужество, говорил я, принимай ситуацию такой, какая есть.
