Поют петухи, встречая утро. Добрый аббат со всей своей тихой мудростью принимает исповеди Сидовых воинов и отпускает им грехи взамен будущих побед над маврами. Ржут боевые рыцарские кони. Мулы беспокойной рысью мечутся взад-вперёд, напугав крошечное монастырское стадо, белым пятнышком дрожащее на холме. С лаем носятся собаки, сопровождаемые окриками стремянных. Те, что на привязи, глухо ворчат… Строится Сидова дружина. Перо Вермудес подымает флаг рождённого в час добрый. Маленькие дочки, ещё дремлющие в гнёздышке пышных грудей кормилиц и нянек, не видят блеска отцовского похода. Только Диегито плачет — просится с отцом, в сражение… Не хочет оставаться здесь: монахи, женщины — одни юбки. Нуньо Густиос утешает племянника, обещая привезти из похода настоящую мавританскую саблю. Но Диегито всё плачет… Проходят мимо родные, воины. Склоняют колена перед матерью Диегито. Она желает всем добра, много добра. Проходят, проходят… Химена смотрит всем в лица долгим ласковым взглядом. Последних лиц она уж не видит — слёзы мешают. Химена плачет. Зачем подавлять слёзы, когда случай требует слёз? Слёзы омывают душу, веру и жизнь. Только мёртвые глаза никогда не плачут, а у Химены живые глаза, и сейчас она плачет о том, кто уходит от неё так далёко и так надолго, плачет о себе самой, о трудах и заботах, что ждут не дождутся её по всем углам. Химена плачет, ибо знает большие чувства. Химена плачет, и слёзы скользят по её лицу, как зёрна из созревших колосьев, и глаза её проливаются дождём, осыпаются осенними листьями на землю. Грудь её дышит тяжко, и в сердце тепло, нежно и тоскливо бьются надежды её отымаемой судьбою юности. О, Родриго, сколько ночей любви гаснет на этой заре, наполненной нетерпеливым конским топотом!
Все замерли, подавленные и умилённые простотой прощания Родриго с Хименой. Обветренные лица воинов и тихие лица монахов обращены к Сиду, с благодарностью отвечающему на приветные взгляды тех, кто стал невольным свидетелем этой сцены из его семейной хроники. Сид целует дочек, берёт на руки своего дона Диегито, подымает Химену, снова бросившуюся было к его ногам, прижимается губами к её лицу и тоже плачет. А старый дуб склоняет ветви над Сидом и Хименой…
Плачет Сид о своей Кастилии, которую вынужден покинуть, о своём замке Бивар, за чьей незапертой дверью обитают теперь лишь тень его тоски, да дикий ветер, да совы. Плачет Сид о пустых нашестях, на которых нет больше его охотничьих соколов, о полках в стене, скучающих без стройных кувшинов со свежей водою. Горе, горе изгнанникам, что не могут вернуться домой ни за одной забытою вещью! Плачет Сид о незаметном счастье каждого дня, о привычном ходе жизни, именуемом родиной… Прощай, мелководная речка Убьерна, прощай, звонкий источник посередь двора, прощайте, пашни, засеянные ещё отцом, земли, вспаханные ещё дедом, пепел далёких предков, создателей Кастилии!.. Прощайте, друзья, живые и мёртвые, ваш Сид покидает вас!
Каким прекрасным кажется Химене её Родриго так вот, с залитым слезами лицом! В каждой его слезе солнце отражается маленькой радугой — чего, впрочем, не замечает, видно, Альвар Фаньес, надвигающий на лицо Воителя забрало в знак того, что пора двигаться в путь.
— Ещё мгновение, друг! Химена, захочет ли судьба, чтоб мы снова свиделись и я снова целовал твои глаза?
— Дай-то бог, чтоб случилось это здесь, на родной земле! Ещё мгновение, Альвар Фаньес, дай мне взглянуть на него в последний раз!
Альвар Фаньес удерживает на короткое мгновение надо лбом Сида тяжкий шлем и, прочтя что-то небывалое в глазах Воителя, говорит ему:
— Сид, рождённый в час добрый! Где мужество ваше?
И вдруг вся толпа вздрагивает разом, как один человек. Это Сид воскликнул голосом, громовые раскаты которого прокатились по всей Кастилии, долетев до пышных палат Леона, где их услышал, должно быть, сам король Альфонсо:
— Вперёд!
Аббат благословляет воинов. Знамёна взвились в воздух, изгнанник торопит шпорами коня и отрывается с болью — как ноготь от мяса — от всего ему дорогого, что останется здесь, в монастыре Сан-Педро де Карденья, в то время как боевые трубы его дружины трубят, распугивая в страхе разлетающихся голубок.
«Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» Но недаром потрудились клеветники и доносчики… И вот лучший вассал осуждён на изгнание… Недвижно стоит Химена, вся устремлённая вдаль, ловя взором последнюю струйку пыли в воздухе и слухом — последний стук копыт по дороге. И когда всё, что только сейчас было её жизнью, становится всего лишь воспоминанием, она резко оборачивается к изумлённым монахам и сурово приказывает слугам:
— Зовите пастухов, солнце уж встало, и наше хозяйство ждёт забот и трудов наших…