Рабыни-мавританки зажгли свечи в спальном покое. Голые, без ковров, строгие стены монастырских покоев кажутся ещё суровее в тусклом дрожащем свете, выхватывающем из темноты куски камня с венами тёмно-медового цвета. Причудливые тени скользят по стенам, похожие на странных животных с рыцарских гербов, пугая детей, а солнце всё ещё никак не хочет умирать, ломая свою последнюю тоненькую шпагу о свод стрельчатого окна. Ещё мгновенье — и широкая тишина монастырской ночи опускается над Сан-Педро де Карденья.
Ещё одна ночь! Дети уже уснули в своих покоях. Химена осталась одна… Только добрый аббат, тайно жалея её, велит время от времени кому-нибудь развлечь госпожу пением. Да захожий монах расскажет иной раз что-нибудь из жития святых или другую какую жалостную историю. Особенно любит Химена рассказ про мучеников Эулохия и Флору, которым отрубили головы за их великую любовь. Иногда ей читают вслух. Как-то раз, когда монах читал из хроники: «Не всё ли равно, коли привелось тебе покинуть родину? Твоя родина — это земля, где нашёл ты благоденствие, а корень благоденствия — не в земле, а в сердце человеческом», — Химена сказала громко и горделиво: «Ложь вы читаете, иль неверно написано в книге!» И хотя добрый аббат пытался её успокоить, в то время как смущённый чтец закрывал книгу в богатом кожаном переплёте, — «Ложь читаете!» — гневно повторила Химена. «Кто ж способен предать лоно матери, родившей его?» — и махнула рукою, словно отодвигая слова, запечатлённые в готском пергаменте.
Но то лишь минуты волнения, после которых всё снова погружается в тишину. Химена снова возвращается к своему вышиванию, к бесконечной своей нити. Снова журит своих служанок. Один стежок, другой, третий… Где ты сейчас, Родриго? Давненько уж нет от тебя никаких вестей. Может, забыл? Может, залюбовался какой-нибудь тоненькой мавританочкой с живыми глазами? В свете свечей можно разглядеть два роскошных, похожих на трон, кресла… В одном из них, склонив голову, сидит Химена. Один стежок, другой, третий… Крестик за крестиком… Крест… У каждого — свой…
А другое кресло пустое. Пустое и немое. Если б умело оно говорить, а главное — слушать, рассказала бы ему Химена всё-всё, что делает она за день, о чём думает, с кем говорит, рассыпала бы перед ним длинные чётки слухов, жалоб, сомнений! Но бесполезно пытаться заговорить с тенями тех, кто далеко от нас. Кто неизвестно когда вернётся. И вернётся ли? А вдруг не вернётся? А если её Родриго останется лежать на поле боя, как другие? Как другие… Довольно, довольно, Химена! Нужно верить!