И вот уже Химена одна. Стежок, другой, третий… Губы беззвучно считают, считают — только б не сбиться… Только б не думать… Маленькая донья Соль и её брат дон Диегито бегают взапуски меж розовыми кустами сада, колокола кропят молитвенным звоном поля, украшенные изумрудами и рубинами цветов. О, лучше бы уж замолкло это звонкое дрожание воздуха! Лучше бы уж горький плод одиночества, питающий сердце Химены, высох и увял в тишине! Но нет ни тишины, ни покоя: Химене приходится теперь глядеть в оба и слушать во все уши — за себя и за того, кто уехал, неусыпно бдеть над каждой мелочью — над расходами на обед, над бельём и платьем всей семьи, зачастую нуждающимся в починке.
Утро… Поют цикады где-то в дубняке; вон по дороге ведут быка для монастырской коровы; охотники с гиканьем гонят пугливых зайцев, которые иногда, стрелой перебежав открытое место, скрываются в галереях монастыря; гордый сокол взвился в поднебесье… Проходят чередою однообразные дни, подгоняя однообразные месяцы, от времени до времени заглянет в монастырь какой-нибудь нищий либо просто прохожий, но никто, никто не расскажет Химене про то, о чём так горячо жаждет она услышать… Стежок, другой, третий… Солнце помаленьку гаснет — и прислужницы Химены садятся в круг и поют, поют, чтоб её развеселить, а она, растроганная их верностью, плачет. Прислужницы Химены знают, что госпоже теперь не до них, и потому разленились и всё больше шепчутся по углам о своих делах и делишках… А она закусит задумчиво нить, воткнёт рассеянно иглу в полотно, да и унесётся душою за вольной птицей воспоминаний и дум своих:
«Боже правый, где-то теперь мой Сид? По какой земле бродит он? По каким далям блуждает взор его? Может, пока я крест-накрест протыкаю полотно, вражий меч вот так же протыкает его грудь? Нет, нет, молчи, трусливое сердце! Молчи и верь… И зачем надел он эту кольчугу из мелких колец? Мы её купили для церемонии в церкви Санта-Гадеа, когда мой Сид потребовал от короля Альфонсо клятвы в том, что он непричастен к убийству брата своего короля дона Санчо. Для королевской клятвы, а не для битвы вовсе. Тогда это было нужно, ибо не подобало явиться в той кольчуге, что была на нём во время осады Саморы, когда был убит прежний король, дон Санчо… Люди Альфонсо не любят Сида. А меня разве любят все эти знатные леонцы? Чего только не говорят они про меня: и что дурна собою, и что слишком уж румяна лицом, что волосы мои без блеска, что и поступь-то неловка, не хожу павою, покачиваясь, как корабль в чистом море, а легонько, сторонкой, а как взглянет кто — опущу очи долу и зальюсь краской по самый лоб. Да господь с ними, пусть смеются, верно, Родриго? Пускай я для них проста. Всё равно я внучка королей. И дядя мой Альфонсо — король, а ты верный ему вассал, и я — верная твоя Химена… Вернись скорее, любовь моя, чтоб могла я коснуться тебя своими руками, огрубевшими на холодном ветру, ибо супруга твоя не носит уж теперь надушенных перчаток… Привези мне такие перчатки, чтоб пахли душистым ветром юга. И красивую мантилью привези. Привезёшь?.. А эти леонские дамы пускай болтают, что я, мол, нищенка теперь, нет у меня опоры, что как цветок увяла. Расцвету, дайте срок. Разве не расцветают на диких скалах жёлтые цветы дрока затем лишь, чтоб, волею божьей, предупредить нас о весне?.. А в монастырском саду цветут розы. Зачем, господи, зачем на свете розы, если…»
Ходит, ходит игла вверх и вниз, протыкая тонкое полотно… Тянется, тянется нить… Диковинные цветы, львы с поднятой, как на рыцарском гербе, лапой, светила, птицы возникают на полотне из-под тонких пальцев Химены… Голова её печально клонится над работой, сладкие воспоминания овевают её чистый лоб… Тянется, тянется нить, один стежок, другой, третий…
О, сколько б она навышивала, нашила и наткала, коли б можно было помочь такой работой воинам, в дальнем краю добывающим в битвах хлеб свой! А как добывают хлеб в битвах? Химена не знает. День её прост: она ходит к обедне, как приказывает добрый аббат, спускается к ручью, где рабыни-мавританки стирают бельё, ударяя им о большие камни, чего лучше избегать, ибо так простыни секутся, из одеял выдираются нитки, а шёлковые рубашки рвутся по швам. Надо присмотреть и за тем, чтоб бельё, раскиданное сушиться на розмариновых кустах, не зацепилось за сучок и не порвалось. И проследить за тем, чтоб верно сочли стадо, как будут платить дань местной управе. Монастырь-то не обложен данью, но у Сида нет уж тех привилегий, как прежде, когда милостью короля был он свободен от всех поборов. Сид теперь уже не тот видный инфансон5, владеющий мельницами и стадами в Убьерне, Биваре и Сотопаласиос. И теперь Химене приходится тратить долгие часы на то, чтоб бороться с бедностью и защищать от неё детей, особенно младшенькую, что растёт такой хилой и бледной. Чтоб хоть немного развлечься, Химена подолгу стоит у окна, глядя на монаха-пасечника и слушая, как ладно свистит он своим пчёлкам, — а они слетаются к нему в золотом свете дня, садятся на лицо, на грудь в милой своей суетне… А то так просто глядит в небо.