Чудесное было путешествие! Спуск напугал всю королевскую свиту, привыкшую к жизни среди равнин, к яркому празднеству цветов и с замершим сердцем глядевшую сейчас на глубокие чёрно-зелёные астурийские долины, густо поросшие дубняком, сосною, буком, лаврами. Господи, сколько высоких деревьев ты создал! И как здесь тихо, пустынно как! Пустынная тишина укрыта туманом, в котором всё смешалось — не поймёшь, что близко, что далёко, что правда, что сказка. Оруженосцы наконец-то перестали рассказывать страшные истории про медведей. Медведи-гиганты, логова у них в самых глубоких расселинах. Химену только смешат эти рассказы. Когда она была маленькая, в замке Овьедо, дети астурийских графов держали медвежат, это была их любимая игрушка — мягкие, круглые, ласковые, похожие на мохнатые лесные каштаны. Химена в детстве знала много сказок. Она клялась, что видела своими глазами крохотных фей, расчёсывающих волосы в сыром дыхании ручья. Ей, правда, сказали, что этих существ могут видеть только святые, но Химена отшутилась: «Да я сама фея». И когда Родриго поднял её, чтоб вновь усадить в седло, она унеслась мыслью к детству, и ей мечталось, что она — фея, которую сжимает в объятиях сказочный рыцарь, а в лицо им льётся неведомый аромат, а может быть, как сейчас — мелкий дождь…
А потом… Потом по глубокому рву навстречу им вышли те, что живут за горами. Это граф Вела Овиекес и аббат Сиснадо де Коимбра и дон Фруэла… Из рода Химены пришли Родриго и Фернандо, её братья. Прибыли инфансоны из Лангрео и Лабианы, священнослужители из Сальвадора и Кастрополя и все аббаты, у которых нашлись выносливые мулы. Альфонсо не собирался задерживаться здесь надолго, ему хотелось поспеть в Овьедо к началу поста…
Всё уже в ожидании предстоящего таинства. Город постится, король посыпает главу пеплом, инфанты молятся денно и нощно, придворные набожно готовятся к литургии, и шесть епископов сливают воедино свои молитвы, прося господа бога отпустить королю Альфонсо все прегрешения его.
Одни только Сид с Хименой не замечают ничего кругом… О, как хорошо бродить вдвоём по старому саду, в тени старого замка! Инфанта Уррака уже множество раз допытывалась в бешенстве: где Родриго? — но никто не мог ответить на её вопрос. А ведь так нетрудно догадаться! Вон они, взявшись за руку, огибают углы прошлых лет — детства Химены. И ничего более не существует для них, ибо ими овладело гордое чувство счастья… А что было потом? Потом звонили во все колокола, созывая людей на богослужение… Потом они с Родриго набожно простёрлись пред распятым Христом… А позже?..
Холодные сады монастыря Сан-Педро де Карденья, приютившего её в трудный час, проливаются с веток цветным дождём мокрой, только что окрашенной шерстяной ткани. Хозяйка брошенного замка Бивар, пока мысли её блуждали средь далёких воспоминаний, кончила купать маленького сына, и мальчик, громко смеясь, выскальзывает из её рук. Младшая дочурка бегает тут же, наперегонки с братом. Химена побежала было за ними, но зацепилась шёлковым рукавом за какой-то сучок, да так и осталась стоять, расстроенная тем, что порвала свою тунику, а главное тем, что дети убежали. На жалобный стон Химены дети примчались мигом — лечить раненую мать, но оказалось, что рана была лишь ловушкой — две ласковые руки сразу же сжали их, заключив в тёплый круг, и ласковый голос произнёс:
— Ах, дети, как я не люблю, когда вы от меня убегаете!
Да нет, нет, они совсем не хотят убегать. Они виснут у неё на шее — такой белой, обрызганной оранжевыми, синими, зелёными брызгами краски, в которой красили шерсть… А как весело было красить — настоящий праздник. И как хорошо он окончился для детей — в объятьях матери… А вот и добрый аббат…
Дети, едва поздоровавшись с ним, сразу же завязывают ему глаза и так ведут в глубину сада. Когда аббат увидел цветник из шерстяной пряжи, то просто диву дался!
— Какие весёлые тона! А у нас тут окрестные вилланы одеваются в бурый цвет.
— Они одеты в цвет печали этих дней без солнца, — отозвалась Химена, всегда во власти своей собственной печали.
Но мало остаётся места для печали среди всех этих восторженных возгласов. Дети, дамы, рабыни — все наперебой хвалят искусство отца Сенена, знатока трав. А он скромно опускает свои кроткие, словно испуганные, глаза, прося бога простить ему его искусство… Голоса мало-помалу затухают, теряясь за монастырскими дверями. А потом и двери затворяются в умирающих сумерках, прикрывая ещё один прожитый день Химены.