И снова ночь и снова день, и снова ночь и снова день… Гаснут светильники и свечи, зажигаются светильники и свечи… Скользнёт Химена в холодные простыни постели и задумается… Зачем родилась она в знатной семье? Зачем не в бедной колыбели, подвешенной к низкому потолку среди связок чеснока и лука? Может, тогда б теплее была её жизнь. И что сказала бы её мать, прекрасная внучка короля леонского Альфонсо V, про пустынные её дни, про бесплодные её ночи? «Спи, моя девочка, спи…» — убаюкивает Химена свою младшенькую, которая никак не может уснуть. «Спи, моя девочка, спи…» — убаюкивала мать маленькую Химену, прижимаясь щекой к её лицу… Как хотелось бы ещё раз услышать старую колыбельную! Как хотелось бы уснуть!.. Но Химене не спится. К тому же ночь за окном полнится сегодня неумолчным блеянием овец и звоном бубенчиков. Снаружи, за воротами монастыря, слышится, словно бы тихий снегопад, беготня сторожевых псов и тот особый тонкий свист, каким подгоняют отары. Чудится Химене, пока она всё крепче прижимается к сонной щёчке маленькой дочери, что дружины Сида возвращаются в Сан-Педро де Карденья. Сердце словно повернулось в её груди, и, ещё не совсем раскрыв дремотные глаза, она ринулась к стрельчатому окну и, высунувшись, увидала, как в тугом воздухе рассвета расстелилась у ворот, словно мягкое тёплое одеяло, её отара, возвращающаяся с дальних пастбищ.
Здравствуйте, мои жесткошёрстые, милые вы мои! Вы пришли, не подав заранее весточки, как те, что возвращаются домой. Здравствуйте, мои курчавые, рыжие, коротконогие, круглоголовые… Да какие же вы пропылённые, перепачканные после долгих переходов по пустынным равнинам Кастилии в поисках пастбища… Как начнут вас стричь, то, верно, из каждого завитка вашей шерсти пыль столбом подымется… А уж в горле-то у вас пересохло, верно, по долгой дороге. Далёко ходили вы, до самой границы христианских земель, хорошо, хоть буйная мавританская конница не стоптала вас, а вот теперь возвращаетесь, благодаренье господу, в целости и сохранности, ни одного ягнёночка не пропало…
Простая душа Химены радуется при виде отар. Движутся овцы под окрики пастухов в рыжих тёплых куртках, мехом внутрь, в плотных бурых жилетах, в заплатанных штанах, туго перетянутых поясами, с бурдюком и кожаной сумкой за спиной, в хорьковых шапках, надвинутых на самые глаза. Имущества у них — лишь плошка для еды, да лютня, да пастушья свирель. При каждой отаре — старшой, несколько пастухов и множество подпасков. Во главе отар идут овцы ягнятные, напитавшиеся самыми сочными травами, и рослые, сердитые, круторогие, словно высеченные из камня — бараны. А пастухи уж разожгли костёр как раз напротив монастырских ворот, ставят треножники, подвешивают котелки, бросают туда чеснок, крошат круглые хлебы, поливая оливковым маслом и густо посыпая солью. Первые лучи колют, вместе с холодным ветром, их шершавые бронзовые щёки. Но им всё нипочём — они привычны и к ветру, и к туману, и к жару, и к холоду.
Добро пожаловать, весёлые пастухи, пасущие стада моего Сида… Взгляд Химены радостно бродит по широко расплывающемуся, живому рыже-бурому пятну, с особой лаской останавливаясь на крохотных, нежных ягнятках, родившихся в дороге, так весело поспешающих за матерью-овцой, что-то внушающей им глубоким и чинным блеянием, различимым средь тысячи других овечьих голосов. На всех — особое тавро Сидовых стад. Хорошо поработали пастухи: ни одна овечка не заблудилась! Пращами и камнями защищали они отары от волков, а также от мальчишек-поселян, которые в шутку несколько раз пытались распугать овец, чтоб пастухам пришлось бегать взад-вперёд, сгоняя стадо, в сопровождении бешено мчащихся и отчаянно лающих собак.
Привет вам, верные сторожевые псы, охраняющие добро моего Сида! Привет вам, свирепые мои, лохматые! Как доверчиво смотрите вы на свою хозяйку… Каким звонким лаем заливаетесь, оповещая окрестность о верной своей службе. Неутомимые, с подрезанными ушами, а клыки — ни один волчище не уйдёт живым… Пастухи относятся к вам с уважением — делят с вами свою трапезу. Да и то сказать, каждый из вас пятерых овец стоит…
А сейчас пастухи задорной пляской приветствуют свою хозяйку. Старый пастух играет на свирели, а молодые пляшут — долгий шаг — короткий шаг — поворот — лёгкий прыжок на скрещённых ногах… плавное скольжение… опять прыжок… Наступают, отступают… И до чего красиво поют… Овцы хорошо знают эту мелодию и без всякого понуждения бегут к дому, теснясь у ворот и загораживая их живой, движущейся лавиной. Суета, толкотня. Пастухи размахивают посохами, заставляя овец отступить. И бедняги разбегаются, шуршащими, как снегопад, шажками, очищая пространство перед входом.