Здравствуй, весёлый и свежий сельский день! Вот уже проснулся Диегито и стоит, прижавшись к матери. Весь монастырь сбегается на праздник возвращения стад. Движутся к воротам, кланяясь, подпаски, за ними пастухи, сняв шапки, а позади, как лесное божество из старой сказки — старший пастух. Заключает процессию царь-перепел, весь покрытый дубовыми листьями, увешанный хвостами волков и лисиц, убитых в долгие переходы по холодным горам, идёт, неся полную шапку нежного шиповника и сине-голубых цветков тимьяна, идёт, подпрыгивая по-птичьи, так что при каждом шаге осыпается его одеянье из листьев. Это красавец парень с полными губами, выводящими сейчас на тростниковой дудке тоненькую, словно звучащую из глубины веков мелодию, на какую сбегаются овцы со всего света. Но царь-перепел не сознаёт силы и вечности своего искусства и бездумно подпрыгивает, давая весёлые затрещины товарищам и заговорщицки толкая головой, как бодливый барашек, смеющихся служанок, невзначай близко подошедших к «вожаку птичьей стаи», да успевая при этом недвусмысленно ущипнуть самых молоденьких и церемонно раскланяться с дамами.
Весёлый галдёж будит тишину пустынных окрестных холмов, а когда и пляска, и приветственный обряд, и игра приходят к концу, царь-перепел взваливает себе на плечи ярочку и, не обращая никакого внимания на её почти человечью жалобу, становится на колени перед Хименой, прося хозяйку подарить пастухам овечку в награду за их труд. Химена радостно соглашается, и, в мелькании бросаемых в воздух посохов и шапок, все становятся на колени перед хозяйкой, давая тем знать, что обрядовая игра закончена.
Добрый день тебе, царь-перепел, возвестивший зарю! Не встретил ли ты в своём перелёте боевых дружин моего Сида? Не подашь ли мне весточки о нём?
Донья Химена отдаёт пастухам просимую овечку, прибавив к ней ещё четырёх. Виночерпии льют в чаши терпкое, ещё не устоявшееся вино. Это — первое вино, что пьют пастухи с тех пор, как вышли из поместья Бивар, ибо старшой запрещает туманить голову в походе: пастуший глаз всегда должен быть зорок. Диегито ласково гладит овец, дрожа толпящихся вокруг и каждую минуту готовых дать тягу, а маленькая донья Соль укачивает ягнёночка, которого кто-то дал ей подержать… Никому сегодня не хочется работать, и даже поварята отца Мундо покинули свою вкусно пахнущую крепость, чтоб послушать пастухов, умеющих так ладно рассказывать всякие были и небылицы, услышанные в дороге. И пока суд да дело, старый пастух неторопливо беседует с монахами, усевшимися в кружок под гигантским вязом, как цветами усеянном птицами. Подходят и другие пастухи — обсудить, когда начинать стрижку, ибо в суровом этом краю стрижка овец — дело нешуточное, не ровен час и последние холода убьют не одну овечку, лишённую не вовремя своей тёплой шубы. Химена тоже принимает участие в беседе, время от времени подтверждая лёгким кивком головы правоту доводов, приводимых тем или иным из пастухов, — Химена знает толк в деле и привыкла к трудностям. Да, лучше переждать эти сырые ночи, ледяные рассветы и нежданные снегопады, губящие всё вокруг. Так надобно и поступить, как советуют эти простые люди, говорящие медлительно и мудро, ибо опыт пастуха ценнее, чем латинская мудрость богослова. «Молчи, святой, говори, человек простой», — останавливает добрый аббат поговоркою одного из монахов, чтоб послушать доводы пожилого пастуха, крепкого и прямого, как ясень. После того как все сказали своё слово, добрый аббат подымает правую руку в знак того, что совет окончен. Пастухи крестятся. Химена, вставая с места, желает им счастливого возвращения и сразу же торопливо принимается искать детей, спасаясь, видно, от себя самой и от волнующего зрелища своих стад, уходящих по дороге в Бивар. И только когда они уже теряются в открытом поле, Химена тихонько открывает калитку сада, садится на ствол поваленного грозой дуба и, крепко обняв детей, задумывается. «Ах, зачем не спросила я моих пастухов, не слыхали ли они в пути какой-нибудь вести про своего господина? Ах, да что же это стала я так слаба духом! Ведь, верно, давно уж говорят по большим дорогам про подвиги моего Сида… А спросить-то страшно…»
— Деточки мои, деточки, — шепчет Химена, — утешьте меня в моей тоске. Пастухи уж уходят, пожелаем им доброго пути. Дай мне руку, Диегито. Какая маленькая рука! Слишком маленькая для тех подвигов, какие ей предстоит свершить. И ты дай мне руку, дочка моя донья Соль. Давайте взойдём на этот холм и посмотрим оттуда на Кастилию.
И вот они уже стоят все трое на холме и смотрят вниз, на обнажённые поля, такие недвижные под пламенным солнцем.