Понемногу маленький лагерь погружается в сон. Только Химена и Альвар Фаньес ещё перекидываются отдельными тихими словами у потухающего костра. К юношескому лицу воина забавно не подходит пышная борода, к которой прижималась не одна свежая щека под нежный шёпот какой-нибудь из девушек… всех трёх религий. Он ещё по-мальчишески тонок, но взгляд его следит превратности битв с тем же точным прицелом, как взгляд Родриго. Мгновение… и вот он уж даёт шпоры коню и врезается как плуг в самую толщу битвы, уже мчится в металлическом лязге храбрости, уже летит с поля битвы, залитый кровью по пояс. Альвар Фаньес, отважное копьё…
Химена чувствует вдруг, как сердце её начинает биться словно пламя свечи в этом холодном, бесстрастном воздухе ночи. Мысли как птицы пролетают в её голове, занятой до сих пор лишь тоской и заботой. Она уже не слышит голоса Минайи, рассказывающего об опасностях горных дорог. Костёр теперь как огромный огненный глаз, и в ответ ему мигают в отдалении крошечные глазки костров Химениной свиты. Химена боится сделать хоть одно движение — пусть эта минута ещё продлится… Сколько уже лет не чувствовала она того, что чувствует сейчас? Почему телу её было суждено высохнуть, как зерну на солнцепёке?.. Мало-помалу стихают голоса вокруг. Даже дозорные задремали. Один попытался было затянуть песню, да умолк и, растянувшись на земле, предаётся мечтам о своей грядущей удаче, когда вступит он в боевую дружину Сида… Минайя достал кувшин с вином и греет его у потухающего костра… Как любит Минайя рассказывать о битвах! Когда о них говоришь, то снова всё переживаешь ещё жарче. Если ничего не рассказывать никому, зачем тогда вся жизнь-то… Потерянное время…
— Расскажите что-нибудь, Химена…
— Я могу рассказать только беды, — тихо отозвалась она.
После этих печальных слов рыцарю остаётся только молчать о том, о чём мечтал только что… Оба смолкли. Верная Адосинда принесла Химене беличью накидку, чтоб госпожа не простудилась от ночной росы. Химена зябко укуталась. В полудрёме видела она, как прошла куда-то крадучись одна из её рабынь лёгкими шагами, как козочка… Кажется, на тропинке вдалеке показались охотники… Химена не рассердилась. Ей самой вдруг захотелось стать одной из своих прислужниц, чтоб, взяв кувшин, идти за водою в лунную ночь, чтоб встретить… Она до боли сжала руки, так что ногти вонзились в ладонь… Воин Сида сидел теперь в полосе лунного света. Химена вспомнила сердцем то время, когда познала любовь. О, как были они тогда ослеплены, она и Родриго! Она чувствовала, что у неё дрожат руки… Зачем эта обманщица-луна светит ярко, как в дни её юности?.. Альвар Фаньес попытался возобновить прерванный разговор.
— Не надо! — вдруг почти закричала Химена. — Не надо!
Не поняв этого внезапного порыва, Альвар Фаньес смолк, обиженный. Химена захотела поправить положение:
— Не надо ничего рассказывать, потому что вы, мужчины, живёте, а мы, женщины, только существуем, одинокие…
Минайя в задумчивости грыз последнюю анисовую лепёшку и пил своё подогретое вино. Больше ничего они не сказали друг другу. Благодарение богу, искушения приходят и подавляются… Когда Химена улеглась на ночлег, сердце её под лёгкой туникой билось спокойно, и только дрожь её пальцев ещё выдавала её мимолётные, обманчивые плотские сны…
Если терпение в дороге вознаграждается, то приезд в ощетинившийся башнями город Мединасели был хорошим вознаграждением…
После пяти дней утомительного переезда Химену и её свиту ждёт отдых в уютных резных креслах. Там, в пограничной крепости Мединасели, кончаются владения Кастилии. Дальше тянутся земли Сории, из-за которых столько споров. Зимние месяцы здесь погружены в сонную спячку, словно барсуки, а летом христиане и мавры заполняют долину реки Халон, мирно мурлычущей, спускаясь с Сьерра Министра.
Химена смотрит вокруг на пределы земли Кастилии и вдруг пугается… Что там впереди? Её страшит неведомое, и ей боязно подумать, что тот, любимый, единственный, там, вдали, в неведомом, увидит её теперешнее лицо. Боязно, потому что волосы на её висках поредели и губы уже не похожи на два рубина. Трудно расставаться с собственной красотой. Лживое зеркало уже не обманет — красноречиво рассказывает правду, которую трудно перенести. Химена не любит проливать слёзы, скорее напротив — уходит в себя всё глубже, но когда до покоев замка долетают звуки далёкой музыки, она, вопреки своему желанию, становится добычей печали, имя которой — старость.