С тех пор как впервые услышала такие слова, поняла Химена, что победы — это не только битвы, но и долгие мучительные раздумья. Она и сама заразилась этими раздумьями. Всё в ней замерло — и молодость, и мирная память о монастыре Карденья, и радостное ожидание утра, и радужные сны с открытыми глазами… С тех пор как приехала в Валенсию, всё переменилось для Химены. Ожидание кончилось — приехала. Начались новые заботы, новые какие-то интересы, которых она ещё не поняла до конца… Поняла лишь, что не видеть уж ей поутру своих бродячих стад, пригнанных ещё затемно, тихо блеющих овец, похожих на белые комья снега… Не слышать добрых и грубоватых шуток кастильских пастухов под огромным раскидистым дубом — патриархом дубов Кастилии… Какое всё там мягкое, солнечное, тёплое, лёгкое, сочное, ласковое! А здесь? Какая перемена! Нет, не один лишь хлеб заработал Родриго в своих сраженьях. Стоит открыть любой из сундуков в её спальной — и даже озноб пробирает при виде всех этих драгоценных камней, холодящих пальцы.
Химена смотрит в окошко на сверкающие, тоже словно из драгоценных камней, деревья завоёванных садов и крестится украдкой. Чего-чего только нет теперь у неё: целое ожерелье из замков, вассалы, пальмовые рощи. Три религии уживаются между собой в новом королевстве Сида. Мосарабы — блестящие мастера всяких ремёсел; мавры — искусные садовники; евреи — ловкие менялы и торговцы. Все живут вольготно, одарённые доверием Сида. Рассказывают, он получает от всех них какую-то дань, запрещает бесстыдства с женщинами, а мавританский судья по-прежнему судит мусульман. Не слишком ли большую волю дал Воитель всему этому пёстрому населению?
Химена не так легко меняет свои вкусы. Ей больше по сердцу строгие арки монастыря Карденья, чем вся эта безупречная мозаика, все эти сияющие изразцы. И когда она проходит мимо изящных и тоненьких мавританских рабынь, нежно воркующих в уютных внутренних двориках замка, ей кажется, что они шепчутся о ней у неё за спиной. С каким удовольствием перенеслась бы она сейчас из этого зала, увешанного по стенам богатыми коврами, в уютную монастырскую кухню и встала бы у окошка: взглянуть, как расцветают на кустах диковинные цветы — мотки шерсти, окрашенные травами отца Сенена! Там тело отдыхало среди простой жизни, а душа — среди мирной и монотонной латыни монахов. Там и смерть казалась не страшна, и думалось о ней спокойно среди одиночества и широких полей Кастилии. Они раскрывались перед Хименой во все стороны, и можно было всё идти, идти по ним, и мрачные мысли рассеивались, и душа затихала, а кругом — всё тимьяны, тимьяны, в своём, словно неохотном, позднем цветении… До чего ж хорошо иногда побыть одной, наедине с самой собою! Здесь, в Валенсии, Химене никогда не удаётся побыть одной. Но — странное дело! — именно здесь, среди всех этих людей и всех этих удовольствий, она чувствует себя особенно одинокой… Её утомляют пиры, скрипучие голоса мавританских свирелей и бубен, хитростные мелодии мавританских песен. Слишком уж всё здесь легко досягаемо, хочешь — бери, а Химена привыкла к трудной и трудовой жизни, в какой закаляется мужество. Вся Валенсия — это золото, богатство, волшебный сон. Да, сон, который надо стеречь бессонными ночами.
Химена смотрит на Родриго, сидящего в своём высоком кресле, и не понимает, отчего он сегодня так хмур.
— Родриго, ты ещё не обрёл покоя?
— Нет, покуда предатель дышит.
…Как-то раз валенсийские знатные мавры явились во дворец Вильянуэва.
— Вы привели мне того, кто предал своего короля?
Маленький мир Валенсии, требующий такого пристального внимания и изучения, склонился перед Сидовой шпагой.
— Какое наказание назначили бы вы сами убийце короля?
Беспокойные глазки мусульман спрятались за приспущенные бледные веки:
— Мы бы закопали его в землю по пояс и сожгли.
И зрачки знатных мавров сверкнули обидой за прошлое поражение.
— Вы мне отдадите его, чтоб исполнить закон?
Слова Сида звучали просто и грубо, без всякого лоска, для ушей знатного Аль-Уакаши, или Бен Таира, величественного старика, бывшего ранее королём Мурсии. Никакого красноречия, никаких цветистых формул, никаких пышных сравнений — режет то, что думает, и всё тут.
— Говорите: да или нет.
Знатным маврам, привыкшим к шёлку изысканной речи, показалось, что они говорят просто со свинарём каким-то или с овечьим пастухом… Они сказали, что да.
Эти горящие косые взгляды всколыхнули душу Химены. Когда мавры ушли, она спросила Воителя:
— Что ж, мы и всегда будем жить среди врагов?
…Приказ об аресте мятежного визиря был встречен бурей протестов. Двери домов со стуком захлопывались, песни смолкли. Кастильские рыцари на всякий случай облачились в кольчуги. Сид сел на своего Бабиеку и объехал всю окрестность. Мусульмане наводнили мечети, и в течение всего дня только и слышно было что шелест их босых ног по гладким полам.