Дон Диегито немного растерян. Он ведь просто собирался проехаться на своём коне по морскому берегу… Почему мать вдруг перестала понимать его? Как понимала тогда, когда, нищей и пленной, рассказывала ему легенду о крылатом коне?.. Химена резко встала с кресла и даже повернулась спиной, чтоб не видеть, как сын выходит из комнаты и… из повиновения. Девочки остались. Недовольны матерью — старые всегда вот так… Потом побежали смотреть, как брат садится на своего статного коня, блестящего, как чёрный янтарь. Когда-то приведётся им держать стремя для своего супруга?..
— Брат, расскажи, каковы наши будущие женихи?
— Карлики, горбуны и кривые на один глаз.
— А вдруг и впрямь?!
— Привет вам, сестрёнки, ну до чего ж хорошо быть мужчиной! Глядите, как буду я гарцевать на морском берегу! Что мне сейчас до Валенсии и до Леонского двора! Я сам по себе. Сейчас как припущу, распугаю всех кур в предместьях и их хозяек в придачу. Утки будут взлетать из-под копыт моего коня. Я не взгляну даже на солнце, золотящее верхушки башен Валенсии. О, если б вы знали мою тайну, сестрёнки! Все пути-дороги ведут меня к радости, какими бы трудными и извилистыми они ни были. Потому я и пою, гарцуя по берегу моря.
Диегито мчится галопом. Бешеный скок его коня пугает всех вокруг. Но он и внимания не обращает. Он и не смотрит кругом — ни на зелёные тропинки в голубых отсветах, ни на осликов, неловко подающихся в сторону, когда его конь поравняется с ними, ни на собак, лающих ему вслед, нарушая тишину сумерек. Следом за ним едут в отдалении те, кому надлежит оберегать его от опасностей и засад, но он и забыл о них, оставив далеко позади. Мавры привыкли к мчащимся во весь опор христианским всадникам, и лишь какое-то тёмное беспокойство охватывает земледельцев, копающихся в своих огородах, и лишь искра любопытства зажигается в широко открытых глазах мавританок. Никогда ведь не узнаешь, куда они мчатся — на охоту, на войну, на праздник… Для земледельцев, затягивающих всё туже ремень на своих шароварах, времена не меняются. Всегда-то они бедны, всегда-то гнутся под бременем налогов. И кто именно отымает у них дома и урожай — христиане ли, мавры ли из враждебных королевств, — не имеет для них значения. Судьба, начертанная для них аллахом, всё так же темна и неведома им. Быть может, и этот всадник явился, чтоб покорить их, заставить клониться до земли, как тростник? Чтоб стегать их по спине кнутом, как укротитель диких зверей? Нет, непохоже — рука, лежащая на луке седла, так тонка, бела и покойна…
Мчится Диегито по берегу моря, а мысли его далеко, в Леоне, рядом с его подругой, такой хрупкой и бледной. Когда Диегито сказал ей, что уезжает, она как ударится головой о плиты пола, так что волосы разлетелись веером. Диего поднял её и стал губами пить все её жалобы и вздохи. Так и остался у него на губах этот чудесный вкус её слёз и вздохов… Острый запах моря и песка вернул Диегито к действительности. Он остановил коня. Незнакомые птицы пронзительно кричали в садах и огородах. Ослик уныло кружил, поворачивая колесо водяной мельницы. У белых глинобитных домиков несколько мужчин чинили сети, другие тащили их по берегу к морю. Лодки, втащенные на песок, ждали, когда хозяева столкнут их в воду. Кое-где — упавшая, словно мёртвая, мачта… Рыбьи кости на песке, пахнущие гнилью и нищетой… Здесь кончались приятные сады, мягкая природа щедрого Леванта, и начинался грязный от водорослей мавританский берег. Никому и в голову не пришло разрушить эту жалкую кучку хижин: все завоеватели просто о них забывали. И когда после казни Бен Гехафа Валенсия восстала против Сида, были сожжены дворцы и замки недовольных, пущены на ветер их богатства, но никто не поднял руку на нищету. Здесь, на этом сердитом куске земли, лишённом нежности фруктовых садов, тёплой дымки, висящей между персиковыми и вишнёвыми деревьями, всё осталось как прежде. Всё те же чайки бороздили небо, всё та же деревянная игла чинила сети. Всё те же лодки подставляли брюхо солнцу, и всё то же солнце портило таким трудом добытый улов. Всё те же старики сидели у двери, время от времени роняя скупую слезу — то ли оттого, что жаль покидать этот мир, то ли оттого, что впали в детство, то ли по обеим причинам.