Так и есть, мать спала. Он разделся, приволок коробку в свою комнату и выпустил узника на свободу. Тот, весь встрепанный, возмущенно закаркал, вернее, это было не карканье, а некие гортанные звуки, напоминавшие предсмертное хрипение удавленника. Саня, конечно, никогда удавленников не слышал, но предполагал, что отходя в мир иной, они должны издавать нечто подобное…
— Ну что, подружимся мы с тобой или ты с утра до ночи на меня орать будешь? — поинтересовался он у своего нового жильца.
Тот присел, слегка растопырил короткие крылья, склонил голову набок и принялся разглядывать нового хозяина. Две блестящие черные пуговки, живые и любопытные, глядели довольно сердито, но уже без прежней гневливости. Похоже, вороненок примирился со своим насильственным переселением. Оглядев Саню, птенец запрыгал по комнате, больше не обращая на человека никакого внимания — он исследовал местность!
— Назову-ка я тебя Дуремар. Вид у тебя — дурашливей некуда, — решил Саня и погладил вороненка по черно-сизой спине. Тот обернулся, раззявил седоватый клюв, хрипло вякнул и тюкнул парня по большому пальцу.
— Ах ты, паршивец! — возмутился тот. — Вот не буду тебя кормить, посмотрим, как ты тогда запоешь!
Дуремар демонстративно запрыгал прочь, мол, чихать я хотел на твои угрозы! Саня рассмеялся и задвинул коробку за кресло, стоявшее у окна. Он хотел подготовить маму к явлению нового жильца, прежде чем она окажется застигнутой им врасплох.
И вовремя! Только он проделал эту операцию, как Плюха заглянула в комнату. Вороненок, к счастью, в это время пребывал под кроватью.
— Ты что-то поздно сегодня… Как прошло занятие, что Борис Ефимович говорит?
— Да, ничего особенного, — Сашка пожал плечами. — Правда, он сказал, что я делаю успехи, но по-моему это преувеличение, у меня с перспективой проблемы…
— Это не беда, Сашуля, ты все освоишь. А учитель твой ради красного словца такого бы не стал говорить: значит, действительно дело движется! Все-таки Ольга у нас молодец, не пропадет твой талант её стараниями, может и выйдет из всего этого толк — вот бы славно-то…
Мать сегодня выглядела несколько лучше — мертвенная бледность исчезла, в глазах появился блеск… Он подумал: сказать ей про вороненка сейчас или после ужина? И решил, что на сытый желудок любая весть воспринимается чуточку поспокойнее…
— Пойду ужин готовить. Хочешь оладушки?
— Ой, ужасно хочу!
— Вот и ладно. А ты что делать будешь?
— Да, почитаю.
— А, ну хорошо.
И мать прикрыла за собой дверь.
Сашка прилег и взялся за Гофмана. Он давно уж не брал книжку в руки предпочитал тупо нажимать джойстики своей «Сеги», сражаясь с виртуальным противником в игре «Смертельная битва». С каким удовольствием погрузился он в чтение — душу ничто не томило, не грызло… Может, не все потеряно, и Марго и впрямь исцелит его? Он вспомнил о ней, вздохнул, прикрыл глаза… И сам не заметил, как задремал, перебирая в памяти минуты общения с ней. Что-то мама давно не слушала Вертинского… А как бы хорошо… он бы слушал и вспоминал… слушал и представлял себе, как она брела по глубокому снегу, как смеялась, запорошив ему лицо, как они в метро ехали… Ах, как хорошо! Хорошо…
А в это время неплотно прикрытая дверь в комнату отворилась, никем не замеченный Дуремар поскакал в коридор и принялся деловито его осматривать. Мать, что-то напевая на кухне, пекла оладушки на кефире. Сковородка чадила, она настежь раскрыла форточку, и образовавшийся сквозняк распахнул дверь в её комнату, куда немедленно направился вороненок.
Спустя полчаса Плюха позвала сына ужинать. Он очнулся, оглядел комнату, заглянул под кровать… Дуремара нигде не было. «Наверное в коридоре или ещё где-нибудь. Ладно, потом поищу, есть очень хочется!» решил он и рванул на кухню.
Они давно почти не разговаривали друг с другом. Мать ограничивалась короткими репликами, роняя их тусклым, безжизненным голосом, сын старался лишний раз её не тревожить и только спрашивал, что купить, да возвращаясь из школы, интересовался её самочувствием — утром, когда он уходил, она ещё спала…
А тут… Лариса Борисовна улыбалась, накладывая сыну на тарелку подрумяненные горячие оладушки, поливала сметаной, справлялась, вкусные ли… словом, была почти той, что прежде. Разве что, все ещё ощущалась в ней некоторая заторможенность, точно каждое движение ей давалось с трудом. Он обрадовался, стал рассказывать о Борисе Ефимовиче: какой он удивительный человек и как с ним интересно… Они сидели в своей маленькой кухоньке, и Сашка впервые подумал, что ему с матерью хорошо… она вовсе и не плохая, да, что он несет — это же его мать! Как он мог по отношению к ней даже мысленно допускать подобные определения: «плохая,» «не плохая»… Она изменилась очень, она больше не доставала его, а он… теперь, когда он запросто может набрать номер Марго, когда она признала его, — да ему горы по колено! Он займется матерью, найдет ей хорошего врача — он ведь один у неё и он мужчина! Уверенность в себе, которая крепла в нем благодаря Марго, буквально преобразила Сашку — он менялся на глазах.
