Осуждающе посмотрев на сверкающий
Раздался гневный сигнал клаксона, и Алессио от неожиданности подскочил на месте. Это возмущался водитель, желающий въехать в переулок и встретивший на своем пути досадное препятствие. Спутник Лилианы прибавил шаг, гневно жестикулируя на ходу. Он вступил в перепалку с недовольным водителем, явно не считая себя хоть сколько-нибудь виноватым. Зато Лилиана вся покрылась стыдливым румянцем. Ее муж галантно открыл перед ней дверцу, и она села на пассажирское сиденье. Он всучил ей небольшой букет, который успел достать из багажника, захлопнул дверцу, невозмутимо обошел машину, никуда не торопясь, и, сев за руль, с визгом отъехал, освободив проезд.
Алессио выпрямился и расправил плечи, хотя в душе почувствовал себя сгорбленным и побитым. И совершенно одиноким.
Дни Даниэлы и Алессио стали серыми, мутными, совершенно безрадостными. Они жили раздельно, но их настроение и мироощущение были удивительно одинаковыми.
Даниэла погрузилась в полную апатию. Ее глаза загорались только в палате интенсивной терапии: рядом с еще народившейся малышкой. Кроха стала для нее единственным лучиком света в непроглядной серости. Даниэла проводила около нее все свободное время и даже договорилась о паре ночных дежурств. Она действительно нуждалась в этом в рамках написания диссертации, за которую рьяно засела. А поскольку темой было именно выхаживание подобной беременности, Даниэла заявила, что ей нужно собрать материал, понаблюдать за плодом, в том числе и в ночное время. Отчасти это было правдой. Но в реальности, она просто боялась одиноких ночей.
Каждый вечер после работы она засиживалась за написанием диссертации, но когда ложилась в кровать, на нее накатывала страшная меланхолия. Мысли непрестанно и упорно возвращались к Джерардо. Сам того не желая, он попал ей в самое сердце, но не стрелой Амура, а свинцовой пулей, которая продолжала вращаться и терзать безответными чувствами. Даниэла надеялась, что со временем ее глупая и никому ненужная влюбленность уляжется, может, даже вовсе пройдет, но пока она горела сильным пламенем, сжигала ее, и погасить этот пожар не представлялось возможным, в том числе и потому, что им приходилось контактировать и предстояло еще встретиться.
Хотя контактировали они очень мало. Даниэла, несмотря на свою сильнейшую тревогу за жизнь Джерардо, на свое жгучее желание увидеть его или услышать, не проявляла никакой инициативы. А он пару раз прислал ей сообщение с одним-единственным вопросом «
Состояние Алессио было таким же апатичным. В минуты, не занятые оперативным вмешательством, Алессио возвращался мыслями к своей разрушенной жизни. Думал о Даниэле, но тут же с горечью вспоминал последний разговор, ее волнение, когда зазвонил телефон. Но чаще всего мысли неизменно обращались к Лилиане. Они осколками разбившейся надежды теребили душу. Алессио пытался выкинуть ее из головы, но не получалось. Она снилась ему. Она и Элио. Сны были наполнены радостью и светом, в них они всегда выглядели счастливой семьей, и возвращение со звоном будильника в унылую реальность каждый раз оказывалось мучительным.
Он работал, как одержимый, и был готов дежурить даже в выходной – лишь бы не оставаться дома. Но Луиджи, видя его плачевное состояние, его утомленность и подавленность, гневно возмутился:
– Ты соображаешь, что делаешь?! Хирургу нужен полноценный отдых! Никому не надо, чтобы на фоне крайнего утомления и истощения ты совершил фатальную ошибку. Пациенты не должны платить своей жизнью за проблемы в жизни хирурга!
Алессио опустил плечи.
– Да, идиотская идея, – признал он горько.
– Что происходит? – смягчился тон Луиджи.
– Чертовщина какая-то, я и сам не понимаю… – отмахнулся Алессио.
Луиджи хотел надавить на коллегу, чтобы тот выговорился. Может, это привело бы его в чувство. Пока Алессио работал безупречно, словно хорошо отлаженный робот, но Луиджи предполагал, что подобное состояние может привести к серьезным и нехорошим последствиям. Но он не смог продолжить разговор: их вызвали в операционный зал.
