Дверь закрылась, и Миранда чуть не разорвала кожаные ремни, торопясь вскрыть чемодан. Взгляду ее открылась аккуратно сложенная невзрачная стопка одежды с торчащими наружу этикетками. Ни одной узнаваемой марки, ни одного знаменитого модельера или всемирно известного кутюрье. Первый раунд за Фердинандом, он ее раскусил. Миранда была стопроцентной продавщицей. Она никогда не примеряла на себя платье от кутюр, ни в переносном смысле, ни в прямом. У нее еще сохранилось достаточно юной наивности, чтобы верить, что такая одежда предназначена для другого мира, для женщин по ту сторону прилавка. Как считали они с Мерсией, для женщин, безнадежно несчастных, продавших себя богатым мужьям и находящих хоть какую-то отдушину лишь в сомнительных удовольствиях «магазинной терапии». Миранда достаточно долго практиковалась в покупке одежды на дешевых распродажах, чтобы научиться с первого взгляда распознавать, где фасон и качество, а где барахло. За фирменными этикетками гоняются только те, кто неспособен сам разглядеть качество. Им нужны хотя бы такие гарантии.
Но ни на одной распродаже Миранда не видела ничего подобного черному платью, которое первым попалось ей под руку. Она его расправила. Скроено без швов, а своей бездонной чернотой способно поглощать солнечный свет, пространство и время. Миранда яростно сорвала свое одинокое черное платье, чтобы примерить другое, которое растеклось по ней как застывший водопад из шелка, кажется, с добавкой лайкры. Платье отразилось в зеркале. Не сразу Миранда сообразила, что там отражается также не кто иной, как она сама. Если и существовало идеальное черное платьице, подчеркивающее все ее достоинства и скрывающее все недостатки, это было именно оно. Миранда, поднаторевшая в бессознательном сопротивлении совершенству и всегда проклинавшая себя за то, что не имеет ни одной совершенной черты, смотрела на свое отражение в зеркале стенного шкафа. Платье шло ей идеально, и, может быть, впервые в жизни она подумала, что и сама выглядит «более-менее идеально».
Она прекрасно понимала всю необычность таких мыслей. Куда девалась Миранда с гарантированно низкой самооценкой? Неужели же «магазинная терапия» одного-единственного платьица могла действительно исцелить те сомнения в себе, которые постоянно ее терзали? Озадаченная, но слишком взволнованная, чтобы на этом останавливаться, Миранда проверила макияж и направилась в вагон-ресторан. Но я-то знал ответ, я через все это прошел, сам в то время испытывал то же, мне даже моя обложка казалась прекрасной, когда на нее смотрела Миранда. Невольно начинаешь верить в то, каким видит тебя любимый человек. Миранда сломя голову неслась в самое средоточие своего романа, а я ничего не мог поделать. Никакие мои слова она в своем ослеплении не воспринимала. В конце концов, для нее любовь была точкой опоры и рычагом, переворачивающим мир, смыслом жизни.
Фердинанд подпрыгнул, когда она вошла в вагон-ресторан номер 3674.
— Принцесса, — воскликнул он, — сейчас я жду, пока переоденется одна неряшливая продавщица, но я сочту за честь, если вы тем временем посидите рядом со мной.
Миранде захотелось его пнуть. Еще ей хотелось его расцеловать.
— Чем бы вы предпочли смочить ваши уста? — улыбнулся он, указывая на бар. Закинув обнаженные руки ему на шею, Миранда приблизила свои уста к его влажным губам и крепко его поцеловала. Фердинанд отпрянул, очаровательно при этом покраснев.
— Я имел в виду, что ты будешь пить?
— Я знаю, что ты имел в виду, — ответила Миранда. Она приподняла бровь, но удовольствие ей испортил громоподобный голос с гнусавым американским акцентом, принадлежавший крупному мужчине, который стоял у стойки. В своем белом смокинге с бабочкой, колоритный, как салат пяти тысяч островов, он рьяно выполнял священный гражданский долг любого американца в Европе: заглушить своими речами все прочие звуки. Соответственно, священный гражданский долг любого разговаривающего с громогласным американцем европейца состоит в том, чтобы внести в беседу как можно больше иронии. Несмотря на туго затянутый кушак и благородные седины, американец не в силах был охарактеризовать ситуацию лексически сдержанно.
— Даже не говори мне такого, сосун хренов! — орал он так громко, что его могли бы услышать соотечественники за океаном.
Кондуктор глядел на него с учтивым сожалением:
— Боюсь, сэр, не в моей власти что-либо исправить.
— Я же сказал тебе не говорить. Проклятая страна! Вы застряли в каком-то ледниковом периоде. Я ведь не прошу у тебя, дерьма кусок, ванну, мне нужен всего-навсего гребаный душ.
Полагая, по всей видимости, что подобные выволочки кондуктору нарушают принцип
— Этот поезд сконструирован свыше восьмидесяти лет назад, и тогда не было возможности обеспечить такие удобства.
Американец обернулся к Фердинанду:
