— Знаешь. Когда я впервые увидел тебя. В магазине. Ты вращала над головой одну из этих своих штук и выглядела такой… — он умолк.
Из продолжений Миранде приходило в голову только «чувырлой» или «идиоткой», поэтому вариант Фердинанда стал для нее сюрпризом.
— Красивой. — Миранда начала краснеть. — Даже не знаю, как тебе сказать. Я сразу. Сразу понял, что должен увидеть тебя еще раз. Будто смотришь в тоннель и видишь вдали свет, к которому тянулся. Словно я вдруг увидел свое будущее и понял, что так и должно быть. Боже, это звучит так самоуверенно.
Миранда отрицательно покачала головой.
— Если бы за час до того мне кто-нибудь сказал, что я могу испытывать такие чувства, я бы принял его за сумасшедшего. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда и тому подобное.
— Любовь, — сглотнула Миранда, поглощая все, что говорил Фердинанд, вместо ужина.
— Но когда я увидел тебя. Меня ударило. Как грузовиком сшибло. Я не знаю, что сказать. Я просто. Очень хочу быть с тобой. — Он пару раз взглянул на нее, а потом быстро отвернулся к окну и стал смотреть на ее отражение.
Он высказал все то, для чего она не могла найти слов. Она накрыла его руку своей ладонью, и он повернулся к ней.
В тех книгах, которые старше меня, то, что делал Фердинанд, традиционно называлось «любовная близость». Всякий раз, когда мужчина раскрывал душу — искренне или притворно — женщине и говорил с ней о любви, между ними возникала «любовная близость». Естественно, скоро это выражение стало ироническим названием для благополучной реализации этих чувств и, становясь все популярней, в конце концов превратилось в вежливое обозначение секса. И все же мы до сих пор ощущаем неточность такой подмены. Спросите любого старше двадцати, и он согласится, что существует огромная разница между сексом и любовной близостью. Но Фердинанд в самом деле вступал с ней в любовную близость. В отличие от Миранды, он знал, что влюбленность не возникает сама собою, как стихийное чувство, и что посвященные выбирают, испытывать его или нет.
Почему он так считал? Потому что прочел меня, вот почему. Точнее, одного из моих уничтоженных братьев, как я буду называть их, да покоятся они с миром. То есть узнал больше, чем Миранда. С убежденной верой в себя, возможной только у таких наглецов, Фердинанд пытался выстроить «любовь», как строят карточный домик, аккуратно укладывая элементы конструкции друг на друга. Сначала он был хвастливым, потом неловким, потом ранимым и трогательным, потом убедительным, потом восторженным, потом надежным, потом преклонялся перед нею, потом упрочил завоевания, потом открывал перспективы. Часть списка он, ублюдок, украл у меня. Воспользовался моими же доктринами, чтобы комфортно сойтись с моей любовью. Но карточный домик — конструкция неустойчивая: чем выше его возводишь, тем больше риска, что он рухнет тебе же на голову. А любовь — опасное оружие (если позволите так беззастенчиво смешивать метафоры), она может ударить рикошетом. И все же Фердинанд так твердо верил в себя, что ему казалось сущим пустяком заразить этой верой и Миранду. Если бы он только потрудился внимательней взглянуть на Миранду, вместо того чтобы увлеченно «конструировать чувство», он мог бы заметить, что уже завоевал ее сердце, и все его дальнейшие усилия лишь снова и снова ввергали ее в трепет.
К моменту, когда они остановились в коридоре у своих смежных купе, находившихся, как они проверили, на другом конце поезда от сварливого американца, Миранда словно зачарованная тонула в колдовском дурмане. Первым было ее купе, она вошла, а Фердинанд остановился на пороге. Фердинанд снова начал запинаться — верный признак, что прирожденный англичанин стремится к любовной близости.
— Если все это выглядит чересчур поспешным, то я понимаю… Если ты осторожничаешь…
И тут…
— А, к черту! — воскликнул Фердинанд с неожиданной горячностью и поцеловал ее. И в этом тоже была новизна, в этом долгом, ласковом, тихом, безмятежном поцелуе, и ритмичные сотрясения бегущего поезда примешивались к ритмичному биению их сердец, пока все они не стали частью какой-то огромной пульсирующей машины. С закрытыми глазами Миранда проваливалась в бездну. А потом Фердинанд исчез. Что он, похоже, умел делать в совершенстве. Миранда скользнула в свое купе; не включая свет, легла на кровать и лежала, прислушиваясь в темноте.
Как ни удивительно, Барри повел себя безупречно, когда французские таможенники выбрали их машину для тщательной проверки. Ни разу не потянулся он к своей заднице и не сделал ни одного подозрительного телодвижения, пока люди в форме обнюхивали пепельницы и удивлялись отсутствию у него багажа. Перегноуз же смотрел на них с известной нервозностью, что лишь продлило их поиски, так как при каждом их новом задумчивом взгляде Питер становился все бледнее. После вчерашнего он охладел к оружию и не взял с собой пистолетов, но боялся, что упустил из виду что-нибудь, что сразу раскроет истинные цели его поездки.
