— Ни звука, — угрожающе выдохнул Перегноуз, — о том, на кого мы работаем. Ни одному человеку. Это дело совершенно секретное. Если что-то выплывет, я, сами понимаете, должен буду вас убить. — На самом деле ему ни к чему было напрягаться, стараясь запугать Барри. Воображение Барри уже все за него сделало.
Машина врезалась в полосу тумана, и на лобовом стекле заплясали блики дорожных фонарей; они пересекали ярко освещенный мост через бурлящий неспокойный Рейн.
— Предлагаю, — сказал Перегноуз, — чтобы не дать друг другу уснуть, рассказывать истории, как пилигримы Чосера.
— Что за банда? — осведомился Барри.
— Какую-нибудь смешную историю знаете?
— Знаю анекдот про мошенника и монашку, которая путала слова.
— Это не тот, где она перепутала, за что хвататься — за мошну или за мошонку?
— Вы его слышали, — слегка разочарованно сказал Барри.
— Просто догадался.
На три минуты покачивание, потряхивание и подрагивание прекратились. Слишком раннее утро, чтобы через оконные шторы в купе просачивалось что-нибудь, кроме призрачно-бледных бесцветных лучей. В неожиданно наступившей тишине Миранда приоткрыла глаза и с удивлением увидела Фердинанда. Он улыбался.
— Сим-салабим, — прошептал он.
Любимая моя. Берегись этого момента, этого рассвета. Пока клюешь носом, кто-то следит за поплавком. В утренней дреме. Есть опасный момент неполного пробуждения ото сна, когда правда притаилась как в засаде. Он подобен сильнейшему опьянению — мысли, о которых ты думаешь, что думаешь их про себя, на самом деле говоришь вслух. Если бы Ультра тоже только что проснулся, даже он мог бы на мгновение утратить самоконтроль в теплых зовущих объятиях Миранды. Но он проснулся за тридцать километров до Цюриха и дожидался пробуждения Миранды.
Миранда утонула в его глазах и прошептала:
— Я тебя люблю.
Сонно прикрыла глаза и еще минутку дремала. Потом вдруг вскинулась и с неподдельным ужасом впилась взглядом в Фердинанда.
— Ты, — запинаясь, спросила она, — ты это слышал?
Фердинанд покачал головой и сказал:
— Это какие-то люди на платформе, мы в Цюрихе.
Миранда умиротворенно закрыла глаза и придвинулась к нему поближе.
Освальд О’Шейник проснулся как от толчка. Он лежал в кровати, рассматривая свои персиковые, блестящие, собранные в безукоризненные складки нейлоновые занавески, и улыбался. Еще не рассвело, но тиканье часов и ошеломляющая дерзость его снов заставили его проснуться. Сегодня придет его час, всеми печенками почувствовал О’Шейник. Сегодня придет час, когда он кого-нибудь уволит и войдет в пантеон суперменеджеров.
Миранда Браун зашла слишком далеко. Сначала она взяла моду опаздывать по утрам, несмотря на все предупреждения, а потом просто исчезла в обеденный перерыв, не побеспокоившись вернуться и отработать оставшиеся часы. Теперь можно законно, справедливо, мужественно ее уволить, и каждый на Втором этаже будет смотреть на это с почтением и трепетом. Они узнают, что его рука подобна карающей Божьей деснице. Не стоит шутить с Освальдом О’Шейником. И слух дойдет до богов из высшего руководства, которые сделают пометку, чтобы не забыть пригласить его на обед в свой зал заседаний. Ведь это человек с большим будущим, человек, умеющий управлять, он железной рукой выстраивает не знающую сбоев, высокодоходную структуру. Человек, который сможет однажды возглавить весь бизнес. И все это начнется сейчас. Сегодня.
Слова всемогущего божества. Бога Второго этажа. «Я — Освальд О’Шейник, менеджер менеджеров, всемогущий, взгляните на дела рук моих и трепещите». Бог, не скованный цепями условностей и милосердия.
Бог привстал, чтобы взять ручку и записать эти слова, но не успел он сесть, как громкий лязг и острая боль в запястьях остановили его.
— Дорогая? — тихонько позвал он. — Дорогая, ты проснулась?
Темный силуэт его спящей жены под кучей покрывал слегка шевельнулся.
— Дорогая? — опять начал он. — У тебя ключ от наручников?
Миранда была чрезвычайно далеко от увольнения. Фердинанд по-прежнему держал свои карты при себе, а ей до обиды хотелось, чтобы он выложил их на стол, раскрыл свои козыри, рассказал ей, что ждет их двоих. Если это будут просто блудливые выходные для продавщицы и крупного бизнесмена, почему у них до сих пор стыдливо прикрыты задницы? А если это действительно романтическая прелюдия к блаженству на всю жизнь, почему он не может быть чуточку откровенней? Он слишком робок? Торгует живым товаром? А вдруг он — какая-то замаскированная разновидность «настоящего джентльмена»? Когда отчаянно хочешь увидеть картинку в целом, злит необходимость говорить о мелочах, и это становится просто утомительно.
— Чаю? — спросил Фердинанд. Они сидели в ослепительно белых простынях, все еще крахмальных из-за штиля этой ночью.
