Золотистые лучи наступающего ясного дня скользили, как по волнам, по мышцам его сильной руки, которою он держал серебряную чайную ложку. Их завтрак стоял на сверкающем серебряном подносе рядом с койкой, и Миранда подумала, что все вокруг выглядит до нереальности резко, все, за исключением уклончивого и расплывчатого Фердинанда. Было в нем что-то, из-за чего хорошо сфокусированное изображение становилось нечетким.
— Да, спасибо, — рассеянно сказала она, с уколом ностальгии вспоминая свои утренние рвотные сеансы, которые всегда ненавидела. Они совсем не казались уместными в этом новом мире, где завтракают на серебряных подносах. Оказалось, кстати, что завтрак и сам по себе способен избавить ее от этой привычки.
Фердинанд, наполняя ее чашку прозрачной бронзой чая, свивавшейся в резную, гладкую и твердую, словно бы стеклянную струю, смутно чему-то улыбался.
— Молока?
— Спасибо, нет, — ответила Миранда, быстро проведя свободной рукой над своей чашкой.
— Ты хорошо спала?
— Да. Очень. А ты?
— Как бревно.
— Хорошо. — Миранда не могла себе представить, о чем тут еще можно говорить, они могли с тем же успехом весь остаток дня просто смотреть в окно. Темы для разговора не просматривалось, даже какой-нибудь до ужаса банальной, хотя прямо под ними, под поездом скрежетала железная хроника войны и смерти, событий, столь значительных, что они повлияли на судьбы народов, громыхая в снопах искр и в пламени.
— Похоже, славный выдастся денек, — сказал Фердинанд на том месте, где в последние дни великой войны проехала в капитулировавшее отечество тысяча контуженных австрийских солдат, мертвых, но еще не прекративших жить.
— Да. Похоже. Даже как-то жалко, что мы заперты в поезде. — Здесь восхищенно раскрывшие рты с ортодонтическими скобами подростки, люди нового рейха, упаковавшие в свои разноцветные рюкзаки наивность, смотрели в окно на эти же деревья, сжимая в руках билеты внутренних линий, и видели, как уплывает вдаль их бледное отражение и их невинность.
— Да, жалко. — Ни на сантиметр севернее, ни на миллиметр южнее, именно здесь медленно опускающиеся вагоны, украшенные золотыми полосками с рельефом свастики, громыхали в сторону Женевы — в мечтах о Третьем рейхе, о новом мировом порядке и о скором избавлении от немытых пассажиров.
— Правильно. — Стоя в тесноте, со стекающими по ногам экскрементами, человеческий скот ехал к далеким газовым душевым.
— И сколько ты будешь заниматься этой хренотенью?
— Пардон?
— Послушай. Я не для того бросила работу и поехала через весь континент в поезде с совершенно незнакомым человеком, чтобы разговаривать о погоде и чувствовать себя такой же нужной, как второй язык во рту.
Фердинанд понял, что проигрывает завоеванные позиции и битву за ее сердце. Теперь нельзя просто ехать, предоставив поезду сглаживать напряженность; придется немножко поработать самому. Подключив свое самообладание, он приблизился губами к ее лицу.
— Разве второй язык во рту, — спросил он, целуя ее, — не бывает кстати? — и проник языком меж ее губ.
Миранда вытолкнула его язык назад.
— Со вторым языком не получается разговаривать правильно.
— Мы разговариваем неправильно? Почему ты так думаешь?
— Ты всегда заставляешь меня говорить. Задаешь вопросы, и ничего не рассказываешь о себе самом. Честно говоря, я не понимаю, я еду с самым застенчивым человеком в мире или с самым засекреченным!
— Что ты хочешь услышать?
— Нет, что ты мне хочешь рассказать?
— Я не знаю, — пожал плечами Фердинанд.
Миранда вскочила и бросилась к дверям купе. Она принялась перетряхивать чемоданы в поисках подобранной с безукоризненным вкусом одежды.
— Думаю, я лучше проведу время, если сойду на следующей остановке.
— Она будет на вершине горы.
— Значит, оттуда откроется прекрасный вид, — сказала Миранда, складывая небесно-голубое платье.
— Что? Что ты хочешь от меня услышать?
— Я ничего не хочу от тебя услышать, — крикнула Миранда из своего купе. — Ну, ничего, что ты сам не хотел бы рассказать. Хотелось бы немножко узнать, ну, не знаю, о том, кто ты такой, что с тобой было в прошлом, как ты стал человеком, который способен пригласить совершенно незнакомую девушку в романтическое путешествие.
Ультра, прислушиваясь, как она одевается, начал повторять про себя шпионскую биографию «Фердинанда». Она вязла в зубах, словно официальный некролог. И тогда он сделал необычную вещь — решил ее развить и дополнить. Чем-нибудь достаточно безобидным. Ничего такого, что угрожало бы раскрыть его засекреченное настоящее лицо, но что-нибудь правдивое из его прошлого. Какую-нибудь быль. И тем самым он на краткий миг вырвался, впервые со времен отрочества, из паутины, которую так аккуратно плел вокруг себя вею свою взрослую жизнь.
