Фактически, все мы выросли из того испуганного ребенка, чья мама куда-то ушла и оставила его одного в мире, полном сил, неизмеримо превосходящих все, над чем мы могли бы стать по-настоящему властны. Мы живем просто благодаря капризу температурного режима нашей планеты. Мы существуем в узких пределах отклонений Земли от ее орбиты, в крохотном спектральном диапазоне.
Мы балансируем на лезвии бритвы между газом и жидкостью, землей и воздухом; с нашим ранимым сознанием и нереально сложной физиологией мы ухитряемся жить где-то между отрицанием жизни и смертью, практически не имея никаких шансов. Ненадежность нашего существования настолько велика, что и рассчитывать тут нечего и не на что; вся известная жизнь существует лишь краткую долю мгновения по часам Вселенной. Все телескопы и антенны, посредством которых мы сканируем звездные просторы, не могут найти следов другой жизни. И никто — от прищурившихся астрономов до широко раскрывших глаза уфологов — никто не в силах вынести одной только мысли о том, что наше бренное существование есть просто вселенская аномалия, отклонение, маленький, практически невероятный дефект и что мы, в сущности, одиноки.
Но в лице наших доморощенных поп-звезд, кинозвезд и прочих звезд — в наших созвездиях знаменитостей — мы видим ту вселенную, которую можем объять, тот космос, который нам близок и понятен, отражение всех наших внутренних, вечных, всепоглощающих конфликтов. Наши звезды не оставляют стараний добиться успеха, повышенного внимания к своей особе, сколько бы миллионов поклонников их ни обожали, потому что страх суть основа любви. Любовь невозможно обрести в абсолютном смысле, это духовная, символическая цель, поэтому ее никогда не может быть достаточно. Как «завтра» и как «рай», то счастье, которое обещает любовь, всегда за пределами достижимого. Это одна из самых важных истин, которые мы должны усвоить, если хотим до конца понять, почему мы так зачарованы любовью, стремимся к ней или, по словам гаремного шансонье мистера Роберта Палмера, «подсели на любовь».
Законы подобны паутине, которая губит мелких мух, но не удержит ни ос, ни шершней.
Как я говорил, когда ты мал, страх окружает тебя со всех сторон. Ты ребенок в мире взрослых, в мире необъяснимого. Точно так же детство нашей цивилизации проходило в тисках всеобъемлющего страха, ведь мышление и воображение у людей Средневековья были как у детей. Верховная власть принадлежала могущественным феодалам, а тайны необъяснимой, но не прощающей ошибок Природы были раскрыты лишь спустя несколько столетий. Смерть, мрак, адское пламя, проклятие, голод, холод, засухи, потопы, мор, чума, прокаженные, привидения, ведьмы, разбойники, пытки, войны, нехристи, бесы, каждый из семи кругов ада, Бог, первосвященники, короли, графы, маркграфы, князья, герцоги, бароны, лорды и, конечно, стучащиеся в дверь свидетели Иеговы — бояться нужно было всего и каждого.
Для средневекового европейца страх был не просто частью его жизни, он и был самой его жизнью. Именно феодализм породил и утвердил закон страха. Все и каждый подчинялись ему или несли наказание. Люди боялись гнева своего господина, а еще больше — Господа. Ведь похвалой было слово «богобоязненный», а не «боголюбящий». Это был грозный, гневный, мстительный Бог.
Рабов держала в узде не вдохновенная и, увы, призрачная надежда получить награду в загробной жизни, не упорное постоянное стремление в конце концов обрести блаженство и покой за золотыми вратами, там, на пушистых облаках рая. Нет, на тернистой и узкой стезе добродетели их удерживал лишь всеохватный и непреодолимый ужас перед геенной и вечными муками; а инспирировали его попахивающие серой церковники того времени.
ШОФЕР ПОСМОТРЕЛ НА ЧАСЫ:
— У вас еще есть пять минут до того, как ваш поезд уйдет. Он стоит прямо вон там, — припарковавшийся у вокзала таксист показывал на арочный проход. Через него виднелись часть платформы и вагоны. Миранда в очередной раз огладила свое единственное платье. По пути она избавилась от блузки, сунув ее в сумочку рядом со мной и благодаря небеса за несчастный случай, в результате которого на ней сегодня оказался ее единственно достойный наряд.
— Сколько? спросила она, поглаживая меня в поисках кошелька.
— За все уплачено.
Миранда выбралась в серый, пропитанный выхлопными газами воздух вокзала Виктории и поспешила на перрон. Подойдя к составу, она разглядела у дальнего вагона Фердинанда и улыбнулась. Он стоял, как наш человек в Гаване, в аккуратном, белом, полотняном, невероятно выглаженном костюме, о чем-то переговариваясь с проводником, у которого было несколько чемоданов от Луи Виттона. В наше время даже проводники путешествуют с шиком.
