Почти каждый день, примерно около полудня, насколько мог судить Хэл, запоры люка отодвигались, молотки с грохотом выбивали клинья. Когда крышка поднималась, слабый свет, проникавший вниз, почти слепил людей, и они поднимали тяжелые от цепей руки, чтобы защитить глаза.
— У меня тут для джентльменов особое угощение, — гремел голос Сэма Боуэлса. — По кружке воды из самой старой нашей бочки; в ней, правда, плавают какие-то жуки, да еще капелька моей слюны, для вкуса.
Все слышали, как он смачно плевал, а потом разражался грубым хохотом, прежде чем передать вниз первую оловянную кружку.
Каждую кружку нужно было передать вдоль всего ряда пленных, и они неловко брали ее скованными руками… а когда одну разлили, заменить ее было нечем.
— Только по кружке для каждого джентльмена! Двадцать шесть кружек, и ни капли больше! — весело повторял Сэм Боуэлс.
Большой Дэниел давно уже не мог пить без посторонней помощи, и Эболи пришлось поднять его голову, пока Хэл по каплям вливал воду ему в рот. Другим раненым помогали точно так же. Немало воды пролилось зря, вытекая из почти неподвижных губ, да и времени это занимало достаточно.
Сэм Боуэлс потерял терпение задолго до того, как дело было завершено.
— Что, больше никто не хочет? Ну и ладно, я пошел.
И он захлопнул люк и задвинул запоры, оставив большую часть пленных тщетно умолять о воде пересохшими губами.
Но Боуэлс был безжалостен, и им пришлось ждать следующего дня, чтобы получить свою порцию.
Тогда Эболи просто набирал воды в рот, прижимался губами к губам Дэниела и вливал воду в бесчувственного товарища. Другие поступали так же с остальными ранеными. Способ оказался достаточно быстрым, чтобы устроить даже Сэма Боуэлса, и при этом терялось меньше драгоценной воды.
И Сэм Боуэлс лишь хихикнул, когда снизу кто-то крикнул:
— Бога ради, боцман, здесь у нас мертвец! Тимоти О’Рейли испускает вонь до самых небес! Ты что, не чувствуешь?
Сэм ответил:
— Рад, что ты мне сообщил. Значит, ему уже не нужна вода. Завтра принесу только двадцать пять кружек.
Дэниел умирал. Он уже не стонал и не метался в лихорадке. Он лежал совершенно неподвижно. Даже его мочевой пузырь пересох и уже не извергал непроизвольно жидкость на вонючие доски под ними.
Хэл поддерживал его голову и шептал, стараясь убедить друга остаться в живых:
— Ты не можешь сдаться сейчас. Продержись еще немного, мы доберемся до мыса Доброй Надежды, ты и не заметишь как! И там ты напьешься свежей вкусной воды, и симпатичные девушки-рабыни будут ухаживать за тобой. Ты только представь все это, Дэнни…
Примерно в полдень шестого, наверное, дня в море Хэл окликнул Эболи:
— Слушай, я хочу кое-что тебе показать. Протяни-ка руку.
Он взял пальцы Эболи и прижал их к спине Дэниела. Кожа была настолько горячей, что к ней почти больно было прикасаться, а плоть настолько истаяла, что ребра торчали, как обручи бочки.
Хэл подвинул Дэниела, насколько позволили кандалы, и пальцы Эболи оказались у плеча товарища.
— Вот. Чувствуешь, как надулось?
Эболи хмыкнул:
— Чувствую, но не вижу.
Его так держали цепи, что он даже не мог посмотреть поверх недвижного тела Дэниела.
— Я не уверен, но, думаю, знаю, что это такое.
Хэл приблизил лицо и напряг глаза в тусклом свете.
— Шишка размером с грецкий орех. И черная.
Он осторожно коснулся вздутия, и даже это его легкое движение заставило Дэниела застонать и дернуться в оковах.
— Оно должно быть очень мягким… — Сэр Фрэнсис тоже приподнялся и попытался подвинуться. — Рассмотреть не могу. Где оно?
— Прямо под лопаткой, — ответил Хэл. — Уверен, это та самая мушкетная пуля. Она вышла из груди и теперь лежит под кожей.
— Она-то его и убивает, — сказал сэр Фрэнсис. — От нее расползается зараза и пожирает его изнутри.
— Если бы у нас был нож, — пробормотал Хэл, — мы могли бы попытаться вырезать ее. Но Сэм Боуэлс забрал все хирургические инструменты.
Эболи сообщил:
— Но только после того, как я припрятал один из ножей.
Он пошарил за поясом своих штанов и извлек тонкое лезвие. Оно чуть заметно блеснуло в слабом свете из решетки над головой Хэла.
— Я ждал возможности перерезать им горло Сэма.
— Мы должны рискнуть и сделать надрез, — решил сэр Фрэнсис. — Если оставить пулю в его теле, она убьет его вернее, чем скальпель.
— Мне отсюда не видно, где нужно резать, — сказал Эболи. — Придется вам это сделать.
Цепи загромыхали и зазвенели, потом сэр Фрэнсис проворчал:
— Мои кандалы слишком короткие. Мне не дотянуться.
Все какое-то время молчали, потом сэр Фрэнсис окликнул сына:
— Хэл!
— Но, отец, — запротестовал Хэл, — я же ничего об этом не знаю, я не умею!
— Тогда Дэниел умрет, — ровным тоном произнес Эболи. — От тебя зависит его жизнь, Гандвана. Вот, возьми нож.
Хэлу показалось, что тонкий ножик весит не меньше свинцового бруска. У него пересохло во рту от страха, когда он большим пальцем проверил острие лезвия и понял, что оно стало довольно тупым от долгого применения.
— Оно тупое! — возразил он.
— Эболи прав, сын мой… — Сэр Фрэнсис положил ладонь на плечо Хэла и сжал его. — Ты — единственный шанс Дэниела.
