Ладно-ладно, я тоже не большой подарок, вот придём в Загорье – и… Что «и» – я понятия не имел. Ведь Медный – именно загорский хмурь, ну а какой еще? Значит, он – из той обители, которую я ищу, и наверняка я быстрее приду туда с ним, чем если буду искать обитель без него.
Но мне не нравится, когда меня держат за дурня-простачка, а еще я зол на этот горный путь и от всех этих злостей, наверное, вполне способен послать Медного во мрак. Я могу найти обитель и сам, Хмурая сторона укажет мне направление, как делала это до сих пор.
Правда, после Гнездовища мы с ней не виделись. Какой-то нервной она стала, странной, боюсь я её, как в детстве боялся вопящего назидатора с палкой. И глупо бы было не бояться назадитора с палкой или Хмурой стороны, которая теперь только две вещи желает видеть: кровь и зло. Когда она уже успокоится и станет быть как прежде, интересно?
И я ведь не знаю, может, на той стороне у меня из-под ног тоже разбегаются кровавые трещины. Может, в Гнездовище Медный их видел.
Но главное сейчас, пожалуй, не это, поскольку кровавые трещины – это будущее, оно еще не наступило, а вот Медный, этот странный хмурь – уже наступил, и я хотел бы понимать, зачем он связался со мною вообще. Отчего он так обрадовался мне в застенке. Как будто для того и пришел туда, чтобы меня найти.
А может, так и было, я ж опять не знаю.
– Почему ты бросился спасать меня, а не Морошку?
Медный прищуривается, и я понимаю, что задал самый правильный вопрос – тот самый, на который он не хочет отвечать, во всяком случае, не теперь. И я готов к тому, что он промолчит или отшутится, но Медный скребет бородку и шевелит губами, подбирая слова, а потом огорошивает:
– Она сама не велела. Это я хотел её спасти, я думал, мы сможем, но главным было вытащить тебя, не её.
– Почему меня? – спрашиваю я, не больно-то веря в эти дикие слова.
Какая же каша должна быть в башке у человека, чтобы оставить своего и кинуться спасать чужого? Или даже вовсе не каша, а мокрый песок. Песок и гнилые опилки.
Ну… или знание, которого нет у других.
– Морошка утратила рассудок, – говорит Медный, и в глазах его – боль, самая настоящая, но застарелая, из тех, которые уже не причиняют страданий, а только ноют, лежа где-то на донышке и делая нечувствительным то место, где лежат.
– Да, она не выглядела нормальной, – соглашаюсь я.
Наверное, не очень это приятно прозвучало, но уставшему и ничего не понимающему мне простительно.
– Она давно такая. Как только ей открылось будущее, про две луны, которые напьются крови… словом, с тех пор она становилась всё страннее и страннее, она не смогла сжиться с тем будущим, которое видела, оно её разъедало, понимаешь, и в конце концов от неё почти ничего не осталось. Она держалась, пожалуй, только для того, чтобы найти тебя.
Смотрю на Медного, ожидая продолжения. Очень глупо, напыщенно и сказочно всё это звучит, вот как я думаю.
– Не именно тебя, – уточняет он, правильно поняв мой взгляд. – Любого хмуря, который сможет сделать то, чего она не сумела. Но вас не так-то легко было добыть, знаешь ли – Морошка лишь ведала, что вы будете, а когда вас выпустили из обители, когда стало известно, что вы действительно есть… А, долгая история. Словом, в Гездовище был хороший хмурь, и мы пришли туда за ним, но он немного не дожил до встречи, там случилась гнусная история с дознаватерем.
Последние слова Медного – они не о каком-то неизвестном хмуре, они, вообще-то, о Дубине, но я не сразу это понимаю. Это Дубина не дожил до встречи с Морошкой, это у него произошла гадкая история с дознаватерем.
То есть Дубина – он мёртв.
И, если честно, был он той еще подлюгой, злым и тупым, самое паскудное сочетание, странно даже, что этот бешеный крысюк вообще дожил до конца обучения, и его умений хватило для получения ножен с мечом. За проведенные в обители годы я, наверное, сотни раз желал Дубине сдохнуть, желательно – в муках, однако теперь я вовсе не чувствую спокойствия или радости! И даже злорадости – не чувствую.
Потому как обученные хмури сами должны быть для всех опасными! Мы не для того созданы, чтобы погибать от всяких ерундовых «историй с дознаватерем», у историй и у дознаватерей руки слишком коротки для этого!
Но вот поди ж ты.
– А потом Морошка почуяла и так сказала: скоро в город явится другой хмурь, он будет не хуже прежнего, и дорога заведет его в застенок.
– Как будто невозможно встретиться проще, – ворчу я. – Без всех этих застенков и изведений. Почему нельзя было просто подойти ко мне на улице?
– Морошка попала в застенок не из-за тебя, – мрачно отвечает Медный. – Это ты туда попал из-за неё.
Костяха, продолжая ворковать с Тенью, режет мясо кусками, некоторые бросает в котелок с кипящей водой, другие принимается натирать травами. Достает из котомки плюхающий и очень пахучий куль с листьями лопуха в просоленной воде. Развязывает его аккуратно, но он всё равно перекашивается, часть рассола проливается наземь.
– Что дурак покатил, то и расколотил, – глубокомысленно говорит на это варчиха.
