– Ладно, и зачем вам понадобился хмурь? – поторапливаю умолкшего Медного. – Чего я могу такого, чего ты не можешь? Ладно, Морошка спятила и больше не способна быть нормальной хмурией. Но ты-то не спятил, и ты – хмурь. Зачем нужен еще один?
Медный задумчиво смотрит на Костяху, на её быстро двигающиеся руки, перепачканные травами и рассолом. Качает головой.
– Я не хмурь, Накер. Но про это… позднее.
Утром мы спускаемся к плато на границе Загорья и Подкамня, где ожидают Костяху те самые толпы баб и детей.
Это какое-то безумие. Поселение из десятка шатров, по всему видно, что поселение тут давно, а люди – недавно, и они все время меняются: всё обжитое, истоптанное, но суетливое и расхристанное, всё бежит, носится, сбивает с толку себя и других, спрашивает и переспрашивает, роняет и теряет всякие вещи, то и дело дети забегают не в свои шатры, выбегая из них с визгами, бестолково носятся кругами.
Я сижу поодаль, на склоне горы, и слежу за этим мельтешением, как за суетой пчёл. Зачем людей так много? Всё – ради встречи с одной-единственной Костяхой, или есть еще другие проводники? Должны быть, должны.
Как она будет выбирать, кого вести в Загорье, а кого оставить здесь? Не многовато ли берет на себя варчиха, принимая такие решения? В конце концов, если люди из Подкамня, насмотревшись на варочьих лечителей, захотели таких же для себя, если они перестали бояться своих духов – почему они не ходят к местным лечителям? Да, я слыхал, будто те не разбираются в человеческих болезнях, но уверен, это вранье. Из Хмурого мира мне приходилось убивать и людей, и варок, повинных в различных злодеяниях, и я точно знаю, что потроха наши устроены совершенно одинаково, просто варки – крупнее да кряжистее, вот и всё.
Дракошка лежит рядом со мной и смотрит на людей с огромным презрением. Ему это всё тоже не нравится.
Наверное, ему тоже очень хочется туда, на восток, в варочий Подкамень. Я смотрю дальше, за пределы плато, облепленного шатрами, я вижу огромные зеленые холмы и луга, небольшие реки и поселения, смотрю на них и понимаю, насколько же привык к этой земле, почти сроднился, врос в неё, полюбил Подкамень куда больше, чем Полесье, в котором вырос. Я скучаю за чистотой и порядком подкаменных селений, за обстоятельностью и немногословностью варок, за их замечательными машинами. За тем, что они не оглядываются на каждом шагу на духов, как это делают люди, и потому я не ощущаю себя рядом с ними изгоем.
Удивительное дело, мне не хочется быть изгоем, но при этом мне не нравится, когда рядом кто-то шевелился, звучит и суетится. Поэтому я хочу к немногословным варкам, в Подкамень, на восток – но нет, сейчас Костяха отберет несколько баб с детьми, и мы пойдем на запад, в Загорье.
Меня пугает возвращение. В прежние годы я часто думал об этом, так много представлял, как снова пройду по родным местам, вдохну полной грудью, почувствую себя наконец-то дома… Но эти мысли и желания отчего-то не выросли вместе со мной, с годами они поблекли и съежились, я привык думать, что хочу возвращения, но я не пытался для этого шевельнуть и пальцем, потому как…
Мне страшно возвращаться. Из Полесья всё это казалось игрой, умозрительной задачей, теперь же родной край нависает надо мной старыми лесистыми горами, он рядом, я вижу его и, быть может, даже уже шёл по нему – в горах не понять, где проходит граница. И мне страшно, ведь я не знаю, каким он стал, и каким стал я, остались ли мы родными друг другу, или нас обоих ждет разочарование, и мне до того страшно, что я не позволяю себе думать об этом, иначе сразу пересыхает в горле, и начинают дрожать пальцы, потому я стараюсь думать о чем-нибудь другом.
Например, о том, кем может быть Медный, если не хмурем, а он ведь ясно сказал: «Я не хмурь».
Как такое возможно, если он умеет ходить по Хмурому миру? Это можем только мы, да еще, кажется, это могли чароплёты – во всяком случае, именно для них Чародей описывал такую возможность, и именно на тех заметках вырастили нас, хмурей. Однако чароплёты погибли двадцать лет назад, в первые годы войны. И даже если представить, что кто-то из них ухитрился выжить – это никак не может быть Медный, поскольку ему самое большее – около тридцати лет, он был ребенком, когда началась война.
Та еще задачка! Интересно, если бы я знал всё то, что известно нашим наставникам про Хмурый мир, я бы сообразил, кем еще может быть этот таинственный засранец?
Сам он куда-то пропадает и не появляется до вечера, когда Костяха возвращается к нашей стоянке. К моей тихой радости, никто не предложил нам переночевать в поселении на плато.
Костяха выглядит усталой и раздраженной, и я не берусь представить, что могло испортить настроение этой варчихе, если она даже многодневные подъемы-спуски по горам переварила с доброй улыбкой.
– Дали дуре честь, да не сказали, куды несть, – бухтит она, но о себе это говорит или о ком-то из человеческих баб – не понять.
