Сандра и Черри с Фианой переглянулись. Стало ясно, что у подруги назревает истерика, что ей надо выговориться или выкричаться и даже быть выслушанной.
- У вас, наверно, были мамы, как мамы, - пронзительно проговорила Дина (Фиана явственно содрогнулась на слове "мама") - а у меня...
- Тебя били? - сочувственно спросила Фиана. - Ремнем? Церковь?
Дина отрицательно покачала головой: - Уж лучше бы лупцевали... Нет, не церковь. Мои были интеллигенты. Знатоки поэзии серебряного века... Отчитывали долго и нудно за каждую мелочь, которую я не знала. Я до сих пор не люблю этот век русской поэзии, как ни стыдно признаться. Причем никогда ничему не учили, но подразумевалось, что я как-то сама должна была все знать. А еще... Она старалась давать мне прилюдно по морде... Чем больше публики, тем лучше... - Дина зажмурилась и всхлипнула. - Не советчица, не утешительница, не дарительница тепла, а жандарм, судья и прокурор в одном лице... Только на адвоката у меня не было права... А он, тоже непременно публично, высмеивал, причем, обязательно, откуда не ждала... Не меня защишал от невзгод, а всех вокруг от меня, вот что самое ужасное! Как будо я главный крокодил, а он великий герой. Боже мой! Как страшно я ненавижу этот мир, где родители ежеминутно и ежечасно губят и унижают собственных детей ради своего удовольствия!
Фиана вскрикнула: - Да нет же! Ты что, до сих пор ничего не поняла?
Дина и Сара обе повернули на нее головы. По щекам взволнованной девушки катились слезы, она тяжело дышала, щеки горели. Черри зажмурилась в каком-то, чуть ли не суеверном порыве.
- Не для какого ни удовольствия, а для самого прозаического самоутверждения! - кричала Фиана. - Ты только посмотри, какую жизнь каждому приходится выживать самому. Всех с детства унижали и мутузили, обманывали и морочили, всем втирали, всех лишали, заставляли соревноваться и бороться, всем внушали, от всех требовали, всех обмишуливали, жульничали, обо всех вытирали ноги, их посылали воевать, самих или мужей и сыновей, а кормили похоронками или, в лучшем случае, демагогией, - и все это под лозунгом, что сами заслужили зарабатывать в поте лица и рожать в муках, а рядом блистали дворцы тех, кто почему-то заслужил у доброго милого боженьки совсем другого, как ты думаешь, кем надо быть, чтобы спокойно к этой красоте относиться? Высшая справедливость? Так и посмотрели бы на нее внимательно, вместе с главным... блюстителем.
Кас-Сандра протестующе подняла руку: - Фиана, не надо! Остановись!
- Он же все прощает, - с издевкой ответила та. - Способен ли простить и это?
Сара молчала. Дину всю трясло.
- Даже если так, - тихо произнесла Лапни. - Что-то мне подсказывает, что и его главная движущая сила - самоутверждение.
- Выходит, и ваши благочестивые импульсы?
- А они, любые импульсы, не для кого-то, а для нас самих. Так что - да, выходит, так.
- Ну и ладно!
- Ну и ладно!
- Ну и ладно!
- Ну и ладно!
Вся четверка дружно расхохоталась сквозь слезы.
- Боже мой! - Вспомнила Фиана. - Я же обещала завтра привезти сюда Аэлиту. Она ведь будет ждать, надеяться... Постараюсь как-то объяснить по телефону... Бедная девочка, вот не везет!
Наутро ворота были намертво заперты. Своя охрана зорко бдила вовсю, никого не впускала и не выпускала. Резервацию плотно охватило мужественное полицейское оцепление. Бок о бок с полицейскими Яшка, небрежно поглаживая "ружжишко", и Роберт со своей гвардией строили планы, поминутно тыча руками в развернутый лист, в котором угадывалась карта. Феликс с решительным видом вышагивал вокруг, размахивая неизвестно откуда взятым ножом, готовился к бою и повторял неизвестно кому то по-английски, то по-русски, то вдруг переходил на испанский: - А мне что? Я должен защитить своего ребенка. Раз уж его мамаша сумасшедшая русская.
Он все-таки дождался ее поздней ночью, после общения с подругами, когда жена воровато скользнула в выделенную им комнату. Уайт сидел на креслице перед столом, на котором приготовил для Дины два апельсина, несколько персиков, даже маленькие треугольные сэндвичи с арахисовым маслом и яблочными дольками.
- Когда только успел, - с благодарностью посмотрела на супруга Ундина.
Веки его набрякли от усталости, на губных складках отразилась горечь.
- Это же надо было так довести собственного мужика, - подумала женщина. - Ну и ведьма же я. Дарье не снилось.
Она подошла и осторожно села к нему на колени. Он принял ее, погрузневшую, и обхватил обеими руками.
- Прости меня, - сказал Феликс.
- Ты думаешь, завтра все?
- Бог знает... Я так, на всякий случай.
- Тогда и ты меня.
Они прижались друг к другу.
- Расскажи мне все, - попросил Уайт. - Я хочу знать. В чем причина?
- Я не могу.
- Почему? Ты мне до сих пор не доверяешь?
- Я никому никогда не доверяла. Я даже девочкам, даже сегодня не смогла до конца раскрыться.
- Почему? Ты попробовала когда-то и тебя предали?