И понятно, отчего крышу рвало у его сыночка. Зависть сжирала его заживо. Если и было в нём что-то человеческое, то и оно сгорело на костре собственной слабости, зависти к сестре и уверенности, что его обделили.
На специально подготовленной площадке на территории бывшей военной базы, а теперь поместья и закрытого частного медицинского центра одновременно, нас уже встречали. Сразу после посадки, один пилот остался в кабине, а двое из экипажа помогали нам выносить носилки с Оксаной.
— Своя. Врач. — Ответил мне один из них на мой удивлённый взгляд.
А ведь они явно не служили с ней вместе, просто услышали разговор.
— Тахмиров, ты мне позвонил и сказал, что девочке-хирургу повредили руки. Девочку вижу, вряд ли она хирург конечно, повреждения вижу. Но это не хрена не руки. Или ты руки от спины отличить не в состоянии? — хриплым густым басом спрашивает хозяин здешних мест, Потрошила. Он же Бояров Роман Александрович.
— Моя тетя врач. Она на войне была. Проверьте! — вдруг вскидывается малец, вырываясь от матери.
— Да? Но проверять не буду, ты же меня не обманешь? — опускается эта гора на корточки перед ребёнком. — Сейчас мы позвоним, ещё кое-кого на помощь позовём, раз своему собрату по профессии помогать будем. А с лицом у тебя что?
— Маму обижали. Я заступился. И получил. Потому что слабый и маленький. — Слушаю разговоры, наблюдая, как от одного из зданий бегут люди в форме медперсонала.
— А мама… — Потрошила вопросительно посмотрел на Оксану.
— Нет, это моя жена. Его мама вот, вдова Кадера Шаркизова. Это его работа. — Сразу объяснил я.
— Ну видно, поэтому и вдова. А маму кто обижал? — Бояров хоть и разговаривал с мальчишкой, отслеживал действия своих сотрудников.
— Он же. — Всё время, когда говорит об отце Карим хмурится и видно, что злится.
— Он же, значит. Так, давай-ка я сейчас отвлекусь. Михалыч, ты бы зашёл в операционную. Какая у нас сейчас готова… Седьмая? Вот в седьмую и надо зайти. — Кому-то разъяснял что-то по телефону Бояров. — Пойдём, мне к операции готовиться надо, а вас в гостевом корпусе разместят.
— Я с ней. — Киваю в сторону Оксаны.
— Куда с ней? На операционный стол? — улыбается Потрошила. — Я тебя дальше двери не пущу.
— Значит рядом с дверью и буду сидеть. — Понятно, что лезть мешать профессионалам я не буду. А вот ждать буду рядом.
— Я с ним. — Тут же говорит Амиран.
— А… — начинает Фируза.
— А вот давайте эту вашу "дедка за репку, бабка за дедку" прекратим. — Обрывает все разговоры Бояров. — Девушки идут в гостевое, располагаются, отдыхают. Ужин принесут. Так, парень, тебя как зовут?
— Карим. — Откликается идущий рядом мальчишка.
— Карим, я пойду готовиться, а ты будешь в этом женском батальоне за старшего. Справишься? — Потрошила даже останавливается, чтобы услышать ответ, но смотрит на мать Карима и хмурится уже сам.
Сейчас, не смотря на её попытки, видно, что на подбородке с одной стороны синяк.
— Справлюсь. А вы тёте точно поможете? Сможете? — спрашивает он. — Или не скажете?
— Не скажу. А ты откуда знаешь? Тоже что ли врач? — улыбается мальчишке Бояров.
— Нет. Мама говорит, что это нужно долго-долго учиться. А я пока только читать научился. Но когда вырасту, буду врачом. Как тётя Ксана. Чтобы мной тоже так гордились, как дедушка ей. — Как на духу выкладывает Карим.
Бояров только ухмыляется и уходит. Девушек с ребёнком уводят в сторону. Нас провожают в какой-то коридор. Над дверью табличка с номером семь. За ней какие-то голоса, сижу, прислушиваюсь. Пытаюсь по еле доносящимся звукам определить, что происходит за закрытыми дверями.
— Ты знал? — вдруг спрашивает Амиран, сидящий напротив. — Про вот эту ситуацию?
— Ты о чём? — я не сразу понял, что он хочет узнать.
— Про войну…
— Знал. Мне сама Оксана и рассказала. А что? — спрашиваю уже я.
— И, зная о таком прошлом, ты был по-прежнему уверен, что она сможет жить обычной жизнью? — с какой-то смесью удивления и непонятного напряжения говорит Мир. — Ты понимаешь, что она не будет нормальной женой?
