– Да, турок погибло много, полагаю, тысяч одиннадцать, да считай, весь турецкий флот сгорел. Наши потери в живой силе были и впрямь невелики, всего-то 8 убитых и получили мы 14 пробоин. Даже на «Ростиславе», который был ближе всех к противнику, чудесным образом никто не погиб, были лишь повреждены паруса и имелась пробоина в обшивке. Так что к счастью раны зализывали недолго. Моряки с опаленными солнцем и огнем лицами кричали «салют», затягивали морские песни. В мареве вечернего зноя, перед тем, как отойти ко сну, я, конечно, подпил с моряками и, признаюсь, крепко. От солнца злющего весь багровый лицом, страдая от едкого трубочного дыма, я вышел из жаркой, как баня, кают-компании, чтобы помочиться с борта. Справляя нужду, я был впервой так поражен ночной синевой, на фоне которой высыпали огромные аттические звезды, каких не видывал я в дорогой моему сердцу Москве. Впечатляли и черно-зеленые кипарисы вдоль берега, и даже развешанное на вантах матросское белье не могло заглушить запах маслин и роз. Никто из матросов не хотел спать. Изотов, что стоял подле меня, сказал: «Жить здеся, кажись, легко! Край богат!». Утром 26 июня сигналом со своего корабля я вызвал к себе всех флагманов и капитанов. После полудня я на своем катере с братом Фёдором, князем Долгоруковым и Грейгом отправился на осмотр места гибели турецкого флота. Среди плавающих трупов мы даже обнаружили нескольких живых турок. Я распорядился отправить их на корабль и оказать помощь. Победа была великой, и люди русские, что со мной были рядом, были достойны своих наград, но особенно выделялся неутомимый Самуил Грейг. Я об этом сразу отписал императрице донесение.
– Зачем тебе этих англичан было так возвеличивать?
– Знай, я отмечаю только достойнейших из достойных. Лавры достались всем, в первую голову Спиридову и русским командирам: Клокачеву, Хметевскому и другим. Но главным героем Чесменского сражения матушка, по согласию со мной, назвала Грейга. Он был награжден орденом Святого Георгия 2-ой степени.
– Он же англичанин по происхождению?
– Да, англичанин, но именно по происхождению, сам же он считал себя евреем. Матушка пожаловала ему русское дворянство и родовой герб, а ещё до Чесмы её указом он был произведен из бригадиров в контр-адмиралы. Было это в апреле 70-го, но мы узнали об этом только в августе, уже после своей виктории.
– А тот русский, что поджег брандер?
– Ильин, что ли? Не только он, все четыре командира брандеров получили ордена Георгия 4-й степени и повышение по званию, а матросы – годовое жалование. Знаешь, у русского матроса одна беда – пьянство беспробудное. Деньги для них – зло! Быть бы и Ильину большим капитаном, да боюсь, прежде сопьется.
– На этом, я надеюсь, дорогой граф, ваши мытарства на Медитерране и Архипелаге завершились? Я была свидетелем, как вся Европа ликовала при упоминании фамилии человека, который так смело и искусно истребил турецкий линейный флот.
Алехан расплылся в довольной улыбке:
– Да, вызвали мы и ропот и великую молву!
Корилла подала Алехану его шелковые башмаки, украшенные камнями, и уже склонилась перед ним, желая помочь, но тот жестом остановил поэтессу и продолжил:
– Пожалуй, можно и закончить сие повествование о Чесме. Однако счел бы важным я поделиться с тобой ещё некоторыми размышлениями о минувших событиях.
– Извольте, граф, – ответила поэтесса, выпрямившись, надеюсь только, вы не станете меня больше пугать подробностями истребления турок? – Она вновь вернулась на своё место и уселась на кушетку, по-детски поджав под себя обнаженные ноги.
Своей мягкой и вкрадчивой манерой говорить Корилла умела располагать собеседника к доверительности. Сдержанные и плавные движения её рук вселили в Орлова умиротворенность и спокойствие.
